Черный, чернота, чернота, чернота. Бесконечный туннель, туннель сквозь землю. Ни проблеска света. Ни капли воздуха. Ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Затем тяжесть, каменная тяжесть, давящая на сердце. Сердце бьется медленнее, негде укрыться, негде быть. После нет ни биения, ни сердца. Все ускользает. Своим разумом ты не можешь ничего охватить. Только черное, чернота…

— …примет форму Жизни…

Жизни. Приди к жизни. Приди к маме. Приди к маме, приди к маме. Огонь все еще горел, но боли не было. Приди малышка, ты можешь, малышка, моя малышка, приди к маме, да. Да!

— Мама… — прошептала Клер.

Я открыла глаза.

Мои ногти впились в ладонь Шелли, руки одеревенели. Мое дыхание стало совершенно громким, как буря. Громче. Я слышала, как подобно грохочущему водопаду, воздух стремится из моих легких, и флегма подкатывалась к горлу.

Клер наклонила голову в сторону, чтобы расслабить напрягшиеся до боли мышцы шеи. Ее вены были похожи на струны пианино, руки — клещи, впившиеся в Байрона. Полидори дрожал, но его глаза были плотно закрыты, он не мог видеть то, что видела я — что глаза Клер были тоже закрыты, но ее зрачки, видимые сквозь почти прозрачные веки, закатывались назад, ее челюсть отвисла.

Ее голова наклонилась вперед, точно мышцы шеи внезапно ослабли, затем так же внезапно голова откинулась назад, отбросив черную прядь с ее бесцветного лица. Я смотрела не отрываясь.

Мое дыхание становилось прерывистым. Я ничего не могла делать, только смотреть.

— Мммммммммм

Дождь стучал по оконной раме и стеклу, оставляя капли, похожие на крупные капли пота.

— Господи, — прошептала Клер, страдание исказило ее лицо, глаза увлажнились, дыхание стало неровным, грудь вздымалась и опускалась. Это было состояние транса, побочного продукта месмеровской терапии, которую ее изобретатель не мог ни понимать, ни контролировать. Врата души открылись. Она ни спала, ни бодрствовала, но была в том состоянии, которое гипнотизеры и мистики вызывают в тех, кто ищет контакта с высшими силами или с низшими. По ее телу пробежала дрожь, прерывистые движения сотрясали ее руки. Она начинала выказывать признаки сексуального желания, как будто самые низменные инстинкты были выпущены на свободу. В то время как она произносила что-то непонятное, ее дыхание приостанавливалось, как будто какая-то животная невидимая сила овладевала ею.

Глаза Шелли были закрыты, и его импульсивные движения были зеркальным отражением поведения Клер.

Ставни затрещали.

— Мама, — сказал спокойный тихий голос.

Клер двигала губами, но голос принадлежал не ей. Ее тело почти плавало, словно в воде. Ее разум был в потоке транса, плывя сквозь дымку жизни и смерти. Она была марионеткой, которой управляли иные силы.

— Мэри, — сказал тихий голос.

Я окаменела. Я молилась, чтобы голос оказался продуктом моего воображения.

— Мэри, это твоя мама…

Черты лица Клер теперь заметно изменились. Озорной ребенок в ее темных глазах превратился в зрелого мудреца. Ее губы стали мягкими и нежными. Казалось, тени придали другой цвет ее лицу, похожий на мой.

Затем внезапно ее лицо исказилось болью, она дернула руками, подняла их над столом — Байрон и Полидори не ослабили свои — и она стала потирать руками грудь.

— Останови… — стонала Другая Воля голосом Клер. Голос горел агонией. На ее лице была написана боль. — Останови собак…

Она изгибалась, и пот струйками стекал по ее шее.

— Пожалуйста… Они кусают меня! — Руки все сильнее потирали грудь, — останови их Мэри! Они кусают меня!

Я молилась всемогущему Иисусу Христу. В тот момент мне нужен был кто-нибудь, кто мог бы защитить меня. Дыхание, отличное от ее дыхания, превращалось в дыхание маленького ребенка.

— Акккггхх… эдон, эдон талуг… Альба аллегро… аллелегра…

Она подняла лицо кверху. Ее глаза были все еще закрыты, она смотрела на Байрона. Она подняла руку и стала ее лизать.

— Это Тирса…

Голос, исходивший из нее, принадлежал, несомненно, английскому мальчику.

— Помни, педерастия, турецкий стиль… — Она улыбнулась. — Останови сейчас… — ее голова упала на грудь. — Тирса говорит: останови… Уничтожь… Прежде чем… уху-ху-х…

Английская речь затихла, как будто другая, более сильная сущность подавила ее. Я хотела встать.

— Не шевелись, — сказал Байрон. — Ничего не делай.

— Ради Бога…

Дыхание Клер становилось все чаще и неровнее, как будто ее трахею сжимали чьи-то лапы. Несколько минут она оставалась с наклоненной головой, я стала считать секунды, так как неестественный ритм ее дыхания пугал меня. Я подумала, что транс закончился, что она вышла из него и ей просто не хватало дыхания в полусознании, и я должна была ей помочь. Вдруг ее голова откинулась назад, глаза широко раскрылись, выкатились, увеличившись почти вдвое. Кожа была бледна, как у трупа, щеки ввалились, и голос, который исходил из ее оскаленного рта, был глубже и ниже, чем любой человеческий.

— Я родился… — лицо Клер превратилось в череп, и Череп, стоящий в центре стола стал ее лицом.

— Нет! — услышала я свой крик. Стеклянный футляр от часов упал со шкафа и разбился на тысячу осколков.

В тот же момент сверкнула молния, и белая вспышка осветила лицо Клер, делая его еще более неестественным. Она отпустила нас. Не знаю, был ли звук, который я услышала, раскатом грома или рыком, изошедшим из ее рта, но ослепительная яркость света поразила ее как обухом по голове. Она упала на ковер, разорвав круг, корчась в судорогах. Падая, она ногами перевернула стол.