— Тебе нужна семья. Настоящая.

— Ты и есть моя семья. Разве я плохо о тебе забочусь? Хочешь, буду возить тебя в этот Дом инвалидов по выходным?

— Я не вижу рядом с тобой женщину. — Отец провел ладонью по столу. — Неправильно это. В твоем разводе виноват я. И не спорь!

Андрей поморщился:

— Глупости. Она выходила за меня, прекрасно понимая, что ее ждет. Она пришла в нашу семью с широко открытыми глазами, прекрасно видела все. — Он перевернул шахматную доску и аккуратно сложил в нее фигурки. — Я не монах. У меня есть женщина… женщины…

— Я не это имел в виду! — Старик разволновался.

— Да знаю, бать, — перебил его Андрей, — просто не встретил ту, кого захотел бы привести в наш дом. И хватит об этом. Всё. Тема закрыта. — Он бережно взял в руки доску и провел пальцем по царапинам. — Сколько им?

— Твоя мать подарила мне их двадцать пять лет назад. Отец всегда говорил о матери с волнением. Столько лет прошло, а он все еще любил ее. За что, спрашивается? Не задумываясь, бросил свою жизнь к ее ногам. А стоило ли?

— Я разговаривал вчера с мамой… Она… передавала тебе привет, — произнес Андрей замороженным голосом.

— Не передавала, — грустно улыбнулся отец.

— Не передавала. — Вздохнув, Андрей аккуратно положил доску на стол.

Теперь каждое утро ко мне приходил старенький врач, уверявший, что «посттравматическая ретроградная амнезия — явление временное и все вернется на круги своя». Он был похож на сказочного гномика — невысокий, крепенький, круглые очочки, аккуратная бородка, теплые сухие ладошки и мягкий глуховатый голос. Каждый раз он приносил с собой какую-нибудь вещицу, и наша беседа вертелась вокруг нее. Этого не объяснить, но память с его помощью становилась податливой, как пластилин. Например, он показывал мне карандаш и просил закрыть глаза. Через некоторое время я, захлебываясь, рассказывала, когда и при каких обстоятельствах начала рисовать — что именно и даже на чем. Или другой раз — футляр от фотокамеры. Стоило мне взять его в руку, как память обрушила целую череду картинок: фотосессии, натура, пленэры… и еще какие-то знакомые лица. Я не могла вспомнить всех сразу, но если концентрировалась на ком-то, то обязательно вспоминала. После наших встреч я уставала и проваливалась в сон. Это состояние было похоже на усталость после тяжелого, но результативного дня.

В одну из таких встреч я вспомнила про свою мечту, про то, как по дороге к ней я разбилась…

Что есть счастье? Может быть, это собранная из крохотных пазлов мозаика или всего лишь минутное ощущение чего-то важного в жизни, принесшего наслаждение или тихую ласковую радость?.. Мне для счастья не хватало самую малость — крохотного пазла, живого, крикливого и такого долгожданного. Это ведь совсем немного. Совсем… Остального у меня было в избытке — любовь, работа, дом, призвание и даже признание… пусть в узком кругу, но мне вполне хватало и этого… Во мне не было алчности и честолюбия. Я умела довольствоваться тем, что есть. Скрупулезно собирая драгоценные пазлы, словно они были из хрупкого стекла, я аккуратно выкладывала причудливую мозаику на своем персональном поле. И вот теперь недоставало одного, самого главного. Это убивало, лишая мое существование всякого смысла.

@

Я летела параллельно земле в абсолютно пустом пространстве, размышляя о своей печальной участи. Но это была не та печаль, наполненная раздумьями о бренности бытия и одиночества. Нет… я находилась в стерильной, медицинской пустоте, созданной барбитуратом. Ощущение, будто меня специально лишают сил, отправляя в прошлое, чтобы я не смогла изменить его или остаться там.

Где-то надо мной плывет спокойный голос, направляя траекторию моего движения. Полет мой закончился, и я вдруг обнаруживаю себя, счастливую и смеющуюся, у своего дома… Раннее ветреное утро. Из подъезда выходит Артур с двумя саквояжами и направляется к нашей машине. Я любуюсь им, придерживая плащ на выпирающем животе. Артур бросает сумки на заднее сиденье и открывает переднюю дверь. Я сажусь и сразу пытаюсь пристегнуться, но наша малышка вздумала поиграть.

— Я пересяду назад? — с сожалением спрашиваю мужа. Он удерживает меня поцелуями и плаксивыми рожицами… Улыбаюсь и остаюсь рядом с ним.

Мы едем по сонному московскому центру в сторону Ленинградского шоссе. К вечеру мы должны прибыть в Петербург, а утром встреча со знаменитым французским галерейщиком и меценатом. Приглашение последовало после публикации моих работ в нескольких солидных каталогах. Завтра мы договоримся об организации моей первой персональной выставки. Завтра свершится моя первая большая мечта!

Артур тоже чувствует свою причастность… и потому волнуется не меньше. Я, он и маленькая жизнь, теплящаяся у меня под сердцем, летим навстречу нашей мечте. Мы беззаботно болтаем, радуясь новому утру, солнцу и нашей любви…

Артур открывает окна, и сладкий осенний ветер врывается в салон, вороша какие-то бумаги на передней панели. Они разлетаются… мы смеемся… Неожиданно Артур кричит в окно:

— Вперед, к сытой и богатой жизни… Эй вы, слышите! Пока вы возитесь в своей никчемной серой бытовухе… моя Дарецкая… моя любовь…

Он не успевает договорить, потому что я протягиваю руку и прикрываю ему рот. Он хватает губами мои пальцы и начинает целовать.

— Кстати, а почему Дарецкая? — Он морщится. — Почему ты не взяла мою фамилию?

Мы смотрим друг на друга и, шумно вздыхая, хором проговариваем по слогам:

— Я папе обещала…

— Но его давно нет! — начинает возмущаться Артур. — Нет! Как ты не можешь это понять? И еще твоя вечно недовольная мама… я бы утер ей нос. За что она меня так ненавидит, Дарецкая? Что я ей сделал?