Оттуда он взглянул на происходящее внимательнее. С противоположной стороны поля были врыты в ряд несколько столбов.

К столбам были привязаны женщины.

Одна из них была его матерью.

У Дэвида вдруг пересохло во рту. Это что, какая-то игра? Если да, то игра была скверная и он ее не понимал. Парень проследил, как отец взмахнул клюшкой. Мяч просвистел в воздухе и приземлился в траву перед мамой. Но второй угодил ей прямо в живот. Она вздрогнула от боли и согнулась пополам, насколько позволяли веревки. Женщине по соседству мяч попал в голову, и из оставленной им раны хлынула кровь. Никто не попытался отвязать ее или заняться раной. Вместо этого в нее полетел очередной снаряд, врезавшись в столб у нее над головой.

Женщину, привязанную к крайнему столбу, мяч ударил в руку, а следующий угодил ей в пах.

Никто из женщин не издал ни звука. Не было ни криков боли, ни воплей, ни стонов. Мужчины тоже молчали. Единственным звуком в неподвижном, раскаленном воздухе был звук ударов по мячу. И противный, глухой шлепок, когда мяч попадал в цель.

Страх и растерянность. Эти два чувства сейчас переполняли Дэвида. Несколько секунд он стоял вплотную к ограде, слишком потрясенный, чтобы шевельнуться, не в силах осознать происходящее. Затем игрок, который стоял к нему ближе всех, пожилой тщедушный мужчина в дурацких шортах и таком же берете, посмотрел в его сторону. Подросток решил, что все кончено. Он оцепенел, готовый к тому, что его обнаружат, хотя и не понимал, почему эта угроза вселяла в него такой ужас. Тем более что родители находились рядом и могли его защитить.

Защитить?

Да.

От чего?

Он не знал.

Мужчина, видимо, не заметил его и отвернулся к полю. Дэвид отступил за кусты и скользнул вдоль ограды в сторону ворот. Едва оказавшись вне поля зрения, он бросился прочь по дорожке, которая привела его сюда, и не сбавлял скорости до тех пор, пока здание фитнес-центра не оказалось между ним и полем для гольфа.

Дэвид присел на лавку перед мексиканским фонтаном. Ноги его дрожали, пот заливал лицо сверх меры. Он провел ладонью по лбу и вытер ее о штаны. Что все это значило? Единственным, до чего он мог додуматься, было то, что родители занимались каким-нибудь садомазо и испытывали от игры какое-то извращенное удовольствие. И хотя с этой точки зрения все выглядело вполне логично и объясняло все, что он видел, звучала такая версия неправдоподобно. С одной стороны, там было немало других игроков, и занимались они тем же самым. С другой — не похоже, чтобы родителям было слишком уж весело. Никому из них игра не доставляла радости. На лицах игроков читалось полное отсутствие какого-либо веселья, а их жертвы испытывали физические страдания. Это казалось скорее работой, чем игрой. Словно они были колесиками в механизме, выполняли особую роль или задание, которое им поручили. И в их настроении преобладала скорее мрачная решимость.

Дэвид посидел еще некоторое время, пока не начал больше потеть от жары, чем от страха, и не прошла дрожь в ногах. Он по-прежнему не мог осознать того, чему только что стал свидетелем. И не был уверен, хотел ли он это осознать.

Конкретно сейчас парень просто хотел спрятаться у себя в номере, чтобы можно было запереться.

Он вернулся к номеру и увидел молодую горничную возле их двери. Она как раз закончила у них убираться и собралась уже перейти в соседний номер. Дэвид смущенно покраснел, вспомнив, за каким занятием его застала ее коллега, и взмолился, чтобы та толстая женщина, которая видела его, держала язык за зубами.

Горничная обернулась на звук шагов. Проходя мимо, подросток попытался ей улыбнуться.

Она взглянула на него, встретилась с ним взглядом, а затем развела большой и указательный пальцы, оставив между ними небольшое расстояние.

И злорадно рассмеялась.

Он свалился с потолка, пока Патрик одевался. Паук величиной с мяч для гольфа.

Шлегель чуть не взвизгнул — как гомик, — но вместо этого лишь резко втянул воздух. А паук пробежал по бежевому ковру и спрятался под кроватью. Журналист схватил носки с ботинками и перенес на тумбочку в ванной, там же быстро застегнул футболку и обулся. А после отважился разыскать незваного гостя. Он свернул номер «Энтертейнмент Уикли», чтобы приподнять край покрывала. Ему не хотелось оказаться нос к носу с тварью, если та окажется прямо перед ним. Но паука нигде не было. Он куда-то уполз, и Патрика это встревожило. Паук совершенно точно забежал под кровать и не мог выползти с этой стороны так, чтобы хозяин номера его не заметил. Изголовье кровати находилось вплотную к стене — значит, эта тварь была с другой стороны. Шлегель осторожно обошел кровать, но ничего не увидел. Однако паук с тем же успехом мог прятаться где-нибудь под тумбочкой, под диваном или в одном из открытых чемоданов.

Эта последняя перспектива вселяла в Патрика ужас.

Он подумал, не позвонить ли ему на стойку регистрации, чтобы они прислали кого-нибудь, кто бы отыскал и убил паука. Или чтобы в номере хотя бы распылили средство от насекомых. Но ему было слишком стыдно и не хотелось признаваться, что он испугался. Публицист постоял некоторое время в раздумьях и в конце концов решил ехать на фестиваль и просто надеяться, что к тому времени, как он вернется, паук уползет в какую-нибудь щель или дыру, через которую попал сюда.

Шлегель взял ключи и бумажник с тумбочки в ванной, где их оставил. Достал из шкафа портфель и удостоверился, что не забыл диктофон, блокнот и несколько запасных ручек. После этого он развернулся к двери.

Паук сидел у порога и смотрел на него.

Не спускал с него глаз.

Ждал его.

Патрик инстинктивно отступил на шаг. Он посмотрел сначала на паука, затем на дверь, а потом лихорадочно огляделся по сторонам. Он оказался заперт в номере и не мог выйти. Ну, то есть выйти-то он, конечно, мог. Но боялся даже пробовать. Паук выглядел гораздо крупнее, чем при первой их встрече. «Хватит вести себя как слюнтяй», — убеждал себя журналист. Хотя он не сомневался, что если попытается раздавить насекомое, то почувствует его под ботинком — настолько оно было большим. От одной только мысли об этом ему стало противно. И не было никакой гарантии, что ему вообще удастся его убить. Этот паук был не из тех ворсистых и мягкотелых тварей, вроде тарантула. Тело его блестело глянцем и казалось твердым, как роговое. Патрик представил, как пытается расплющить его и чувствует, как паук шевелится под мягкой подошвой его туфель, лихорадочно дергает лапами, стараясь уползти прочь, и жесткое тело сопротивляется всякой попытке раздавить его.

Шлегель попятился, и руки его покрылись гусиной кожей.

А паук подпрыгнул.

Не очень далеко — меньше чем на четверть того расстояния, которое разделяло Патрика от двери. Но этого было вполне достаточно, чтобы публицист взвизгнул, как гомик, отпрянул и едва не запутался в собственных ногах. Взгляд его был прикован к монстру. А тот снова прыгнул, на этот раз в сторону, но по-прежнему не упуская своего пленника из виду. Тот огляделся в поисках какого-нибудь оружия, чтобы отбиться. За три или четыре прыжка эта тварь могла оказаться на нем, и он хотел подготовиться.