— О, вовсе нет. Очень увлекательная история. И трагическая.

— Да. — Она задумчиво кивнула. — Несомненно, в ней присутствуют оба этих качества. — Сара повернулась ко мне и внезапно сказала доверительно: — Знаете, я хотела бы когда-нибудь написать биографию Бланш. Эта женщина все делала с особым блеском, какой, мне кажется, присущ только героиням романов.

— Уверен, у вас получился бы очень интересный роман.

— Вы действительно так думаете?

— Да, — уверил я, поднимаясь. — Но я слишком надолго оторвал вас от чтения.

— До свидания. — Сара протянула мне руку.

— Не могли бы вы передать от меня послание своей кузине?

— О, конечно, да только я не знаю точно, когда теперь увижу ее. Мы не слишком часто встречаемся.

— А почему?

— Честно говоря, мы не слишком-то ладим. Если я увижу ее раньше, чем вы, что мне ей сказать?

— Скажите, что встретили Джеймса Фаррела. — Я вдруг сообразил, что до сих пор не представился Саре, а она и не спрашивала моего имени. — Скажите, что встретили Джеймса Фаррела и он интересовался, устраивает ли ее жизнь на острове.

— И это все, мистер Фаррел?

— Да, все. Она поймет.

— Надеюсь.

— Ну, еще раз до свидания.

— До свидания.

С этими словами я покинул ее, снова перешел через мостик и двинулся по парковой дорожке. Чувствуя на себе взгляд холодных голубых глаз Сары, я, оказавшись по ту сторону мостика, обернулся и помахал ей рукой. Но она уже снова уткнулась носом в книгу. Если она и видела, как я машу, то никак этого не показала.

Случилось так, что никто из Харкортов фактом моего существования на протяжении нескольких дней, последовавших за встречей с Сарой, не интересовался, а сам я в это время играл на скрипке и думал об Элле. К своей огромной радости, я обнаружил, что могу преобразовывать горько-сладкую тоску, вызванную безнадежной любовью, в энергию, какой требует серьезная работа, и даже моих родителей поразила степень моего усердия. В тот жаркий август я буквально ни на шаг не отходил от душной комнатки под потолком, где жила моя скрипка. Упражняясь, я играл для воображаемой аудитории, состоявшей из одной-единственной слушательницы, надеясь, что безупречное мастерство того или иного пассажа произведет на нее впечатление или что та или иная соната заставит ее улыбнуться. В ту пору я много играл Брамса: в трагической музыке мне виделся подходящий аккомпанемент тайным мечтам о спасении и отваге.

Эллу, которая, сама того не ведая, занимала все мои мысли, мне по-прежнему встретить не удавалось. Когда я звонил, ее вечно не оказывалось дома, и никакого знака о том, что получила мое послание, она не подавала. Неприступные двери построенного в георгианском стиле дома на Честер-сквер ни разу не подарили мне ее стройную фигуру, хотя я довольно часто проходил мимо. Но и то, как Элла без труда вошла в мою душу, и странная, непредумышленная встреча с ее кузиной, и случайные фотографии ее и Чарли Стэнхоупа, появлявшиеся в журналах, которые я листал, пока меня стригли, — все это лишь раздувало мой интерес к ней. Я продолжал играть, мечтать и хандрить.

Однако даже интерес впечатлительного мальчика со временем начинает оскудевать. Без поощрений со стороны невольного объекта моей любви, хотя бы записки или взгляда — и то и другое навсегда покорило бы мое сердце, — моя пылкость не могла сохраняться до бесконечности. Полагаю, в конце концов она бы пошла на спад и постепенно угасла, стала бы частью истории моей жизни, воспоминанием о бурной юности, не распорядись судьба (если, конечно, эта сила действительно существует) иначе.

В выборе инструмента, при помощи которого она свела нас с Эллой, вновь проявился ее изысканный вкус. Этим инструментом стала Камилла Бодмен: она позвонила мне как раз тогда, когда я уже решил, что ничего не поделаешь и если Элла желает тратить себя на Чарли Стэнхоупа, значит так тому и быть.

— Дорого-о-ой, — проворковал голос, которого я не слышал с того самого дня, когда она дала мне телефонный номер Эллы, а это случилось несколькими неделями ранее.

— Камилла… Как поживаешь?

— А ты как поживаешь? Это гораздо более существенно.

— У меня все хорошо, спасибо.

— Тогда почему же ты прячешься? Положительно пренебрегаешь всеми своими друзьями.

Я достаточно хорошо знал Камиллу, чтобы, услышав этот тон шутливого обвинения, заподозрить, будто под ним скрывается нечто большее. И осторожно ответил: я вовсе никуда не прячусь, просто много занимаюсь, готовясь к Гилдхоллу.

— Ах да, я все время забываю, что ты собираешься стать знаменитым музыкантом. Не забудешь меня, когда прославишься, правда ведь, дорогой? Даже когда все эти шикарные женщины будут бросаться тебе на шею.

Мне показалось, самое время сделать ей комплимент. И после некоторых колебаний отважился на него:

— Вряд ли они могут быть шикарнее тебя, Камилла… дорогая.

— О Джейми, ты такой милый. Такой душка. Ты всегда такой.