Пожимая ее, я заглянул в его глаза, проговорил, силясь улыбнуться:

— До свидания, — и, не произнеся больше ни слова, двинулся дальше, на станцию подземки.

Не могу передать, что мне довелось пережить в ту ночь. Скажу только, что я не спал ни минуты. Отправился в мансарду — знал, что зажженный там свет не будет виден моим домашним, — и, мучительно пытаясь решить, что делать, как жить дальше, уселся в углу, где когда-то любила сиживать Элла. В поисках ответа мысли мои метались, готовые ухватиться за любую подсказку, как тонущий мечется в поисках хотя бы тоненькой соломинки, чтобы спастись во время шторма.

И выход нашелся. Однако поиски были трудными, и увенчались они признанием собственной слабости. Мне пришлось смириться с тем фактом, что я не сумею провести остаток жизни так, как жил последние три года. Какое бы зло я ни причинил Эрику, какого бы сурового наказания ни заслуживал, меня по-прежнему тянет к моей давней возлюбленной, я не в силах этому сопротивляться.

Мольбы Александра, конечно, произвели на меня огромное впечатление. Я больше не хотел и не мог подавлять воспоминания, и мрак, царивший в комнате, постепенно наполнялся образами, звуками, людьми, которых я считал давно утраченными.

Впервые после возвращения из Франции я ощутил в себе стихийную силу подлинной надежды и сладость любви вновь вернулась ко мне. Впервые за три года я обрадовался — и удивился, почти как подросток, — тайнам ночи, красоте звездного неба. Это произошло потому, что темнота больше не кричала. Теперь ее наполняли не сны об Эрике, а мысли об Элле. Я дрожал, едва смея дышать. Видел, как она прикуривает сигарету, убирает волосы со лба. Я снова слышал серебристые переливы смеха, ее нежный выговор. И целовал бархатную кожу под ключицей.

Сидя в темноте, я думал о том, что нет в мире силы, способной разделить нас с Эллой, что наша любовь заслужила второй шанс, что она спасла нас от забвения. Я растоптал свою гордость, признался в собственной слабости, согласился с тем, что больше не могу сопротивляться влечению и, если я нужен ей, я к ней приду.

Сейчас я прекрасно понимаю, что означал этот шаг. Вспоминая и пересказывая свою жизнь, я узнал самого себя так, как мне и не снилось раньше. С расстояния в шестьдесят лет, из этого выгодного наблюдательного пункта, я ясно вижу, что оковы, от которых я так быстро освободился, на самом деле были очень прочными и только сила любви, такой как наша с Эллой, могла помочь мне их сбросить. Наша страсть действительно придавала нам сил.

В ту ночь, пока при свете маленькой яркой лампочки я мелкими плотными буквами царапал Элле письмо, растянувшееся на шесть листов почтовой бумаги большого формата, тоска по ней прорвалась наружу с таким напором, что я больше не мог сдерживаться.

Слов я не помню: я подбирал их много лет назад и очень торопился. Однако в моей голове сохранилась суть написанного. Я говорил с Эллой о любви — о своей любви к ней и о ее любви ко мне. О том, что сожалею о прошлом и надеюсь на будущее. Я сказал Элле то, что должен был сказать раньше: все это время я не переставал думать о ней, она постоянно мне снилась и она права: мы нужны друг другу, и сейчас больше, чем когда-либо.

Я подписал свое послание в тот час, когда за окном забрезжил день, полный для меня нового великолепия. Окончательно вымотанный, я отправился спать и впервые за три долгих года не видел снов. Проснулся поздно — солнце уже высоко стояло в небе — и в первый раз со дня смерти Эрика позволил себе роскошь рассмотреть комнату. Я с удовольствием разглядывал рисунок солнца на стене, цвета книжных обложек на полке. Моя жизнь изменилась. Я был в этом уверен и не сомневался, что все снова может наладиться.

Я легко встал и оделся.

Выйдя на залитую солнцем улицу, отправил письмо Элле и двинулся в Гилдхолл, с удивлением размышляя о том, насколько сильно это утро отличается от всех виденных мной прежде. Меня наполняла восторгом свежесть и яркость мира. Я снова был жив. Спустя годы, сидя здесь, во мраке, и наблюдая за тем, как луна встает над хлещущими о берег волнами рокочущего моря, я стараюсь восстановить в душе это ощущение: ко мне вернулась надежда, — должно быть, так человек, испытывающий жажду, вспоминает день, когда добрался до оазиса. Я еще не напился, но уже увидел впереди источник. Охваченный желанием, я полагал, что теперь ничто не встанет на моем пути.

Это чувство с головокружительной, необоримой силой выразилось в моей игре. Я уже давно решил, что, если доберусь до последнего тура конкурса Хиббердсона, сыграю Скрипичный концерт ми минор Мендельсона, — сам того не сознавая, таким образом я хотел отдать Элле дань любви. Я черпал свое вдохновение в воспоминаниях и работал с неутомимой страстью. В часы репетиций я вновь и вновь переживал те солнечные дни, когда играл для нее первую часть этого произведения. И представлял ее, вспоминая, как она сидела, наслаждаясь, на своей подушечке в углу моей жалкой чердачной комнатки.