Шрифт:
Так протекало мое время, — полагаю, его прошло больше, чем я заметил. Но я работал, с волнением глядя в будущее, мало задумываясь об ограничениях, которые накладывало на меня настоящее. На свое письмо я не получил немедленного ответа, который мог бы укрепить меня в моей уверенности, однако отсрочка в несколько дней не остудила моего пыла, ведь неосознанно я ждал уже столько долгих месяцев. Мои страдания научили меня терпению. И я сказал себе — и, как выяснилось, оказался совершенно прав, — что тысяча причин могла помешать Элле сразу же написать мне. Я был достаточно уверен в ней, а потому, видя, что в почтовом ящике пусто, по-прежнему оставался спокоен и весел.
То время было наполнено событиями — встречи, разговоры, которым тогда я придавал мало значения, но теперь, если я хочу изложить факты последовательно, мне следует их припомнить. Здесь важна точность. Поэтому я пытаюсь восстановить всё. Мне слышится эмоциональный голос Камиллы Бодмен, более громкий, чем обычно: она ведет меня через зал, где полно народу, сквозь шумные разговоры, звонкий смех и тяжелый стук столовых приборов о фарфор.
Дело происходит в ресторане, расположенном на маленькой улочке поблизости от Кингс-роуд. Здесь мы условились встретиться за ленчем, и волнение переполняет мою подругу до краев. Едва мы усаживаемся за столик у окна — мое имя теперь обеспечивает мне постоянное место, — как Камилла хватает меня за руку и заявляет: у нее потрясающие новости, настал ее звездный час.
Хорошо помню ее в тот день. Помню оживление, заразительное волнение, с каким она спросила, бывал ли я когда-либо в Сетоне.
— Видишь ли, этот дом — невероятное, немыслимое место. Огромный замок на острове, возле побережья Корнуолла. Там сказочная мебель и… — Камилла умолкла: оказалось, что ее запасы эпитетов не бесконечны.
Я молча ждал, пытаясь справиться с волнением: Камилла говорила об острове Эллы, о доме, который я, возможно, однажды разделю со своей возлюбленной.
— Это родовое владение Харкортов. — Камилла торопилась выложить все сведения. — Они устраивают там колоссальную вечеринку, чтобы собрать средства на благотворительность. Мама будет в этом участвовать. Устраивает вечеринку… не могу сейчас вспомнить, как это называется, кажется, Общество по охране памятников старины. Да это и не имеет особого значения. Важно, что это будет главный прием нынешнего лета. Нам с мамой известны имена практически всех гостей, и можешь быть уверен: я буду делать для всех наряды. — Камилла сделала выразительную гримаску, переводя дух. — Разумеется, они этого пока не знают, — добавила она с невольной иронией. — Однако я уже работаю над костюмом Эллы Харкорт. А все остальные наверняка возьмут с нее пример, вот увидишь.
Вымолвив это, она лучезарно улыбнулась и заказала шампанское, а я потешался про себя: на сей раз я информирован лучше, чем всеведущая мисс Бодмен, — еще неделю назад я слышал об этом вечере от Александра.
Прошло дней десять, а от Эллы по-прежнему не было вестей. Наконец я действительно забеспокоился: а вдруг она оставила мое письмо нераспечатанным? Сам-то я не раз поступал так с ее посланиями. Однако, несмотря на закрадывавшиеся в душу дурные предчувствия, я продолжал трудиться, как всегда, усердно: последний тур Хиббердсона был уже на носу, а потому дни мои были заняты репетициями, работой с дирижерами и тысячами мелочей, необходимых для подготовки к участию в конкурсе.
Письмо Эллы я обнаружил как раз по возвращении с одной особенно долгой репетиции, оно торчало из стопки почты, оставленной на коврике у моей двери. На сей раз конверт оказался голубым, хотя адрес был написан все теми же, так хорошо знакомыми мне, коричневатыми чернилами.
Помню, как сильно я разволновался: сердце сжалось, в горле пересохло. Я поднял письмо и отправился с ним в крошечную комнатку под крышей. Ощупал пальцами плотную бумагу, вскрыл конверт, из него выпал толстый лист с рельефным оттиском адреса — Элла писала из Сетона. Она не называла меня по имени, и послание ее оказалось довольно коротким. Там говорилось:
«Дорогой, дорогой мой!
Поверить не могу, что ты наконец-то мне написал. Я думала, что навсегда потеряла тебя.
Ты представить себе не можешь, как сильно мне тебя не хватало, как сильно я хотела увидеть тебя. Это были тяжкие годы, впрочем, полагаю, мне незачем рассказывать тебе об этом. Прости, что не ответила на твое письмо раньше.
Видишь ли, меня не было в Лондоне: я тут сижу у дяди Сирила, помогаю ему с организацией приема. В замке царит настоящий хаос, и молодое поколение притащили сюда на подмогу. Так что меня не было дома, а у Памелы неважно обстоят дела с пересылкой корреспонденции. Я прочла твое послание только сегодня утром — и с тех пор мне не сидится на одном месте. Не могу дождаться нашей встречи, когда я снова смогу прикоснуться к тебе, любовь моя. Я так скучала по тебе.
Однако уехать отсюда я смогу лишь на следующей неделе, после приема. Разумеется, ты сам можешь приехать на праздник, хотя, с другой стороны, нет ничего хуже, чем вновь увидеться с тобой на глазах у тысяч людей. Это будет вечеринка в духе Реджины Бодмен, а я хочу встретиться с тобой наедине…
Ты подождешь еще немного? И тем временем постараешься выиграть конкурс Хиббердсона? Я следила за твоими успехами до самого последнего тура, и мне интересно, что за произведение ты будешь играть. Ты не представляешь, как сильно я хочу снова услышать, как ты играешь.
Нам так много нужно друг другу сказать! Письмо для этого не годится.
Жду не дождусь, когда мы снова будем вместе.
Элла»Вот в точности ее слова, и, повторяя их сейчас, я слышу, как она сама их произносит. Сидя один во мраке, я слышу голос Эллы, зовущий меня из далекого прошлого, вижу ее глаза, ищущие моего взгляда.
После этого события понеслись стремительно одно за другим.
В памяти моей всплывает последний вечер конкурса Хиббердсона — вечер судей и огней, пота и нервов и переживавших за мой успех друзей. Для меня он стал вечером славы: я играл с неведомой мне дотоле страстью. Любовь Эллы придала моему исполнению легкость, несвойственную мне ранее, и утонченность, которую мне, увы, не суждено было сохранить в будущем.