Жизнь в браке изменила меня. Сара с ее могучей волей сделала из меня другого человека, и я только сейчас начинаю понимать, в чем это выразилось. Впервые я честно и беспристрастно называю истинную движущую силу моей музыки и отдаю себе отчет в том, что Сара музыку не любила и всячески мне противодействовала. Моя музыка ей не принадлежала, она была тем душевным проявлением, которое Сара не могла контролировать. И она не желала с этим мириться. Сара воспринимала мою скрипку как соперницу, и у скрипки было больше шансов одержать в этом соревновании победу, чем у кого-либо из людей. Сара боролась с нею решительно, с холодным расчетом, а я, вероятно, подспудно замечал это, но не хотел признаваться даже себе и в конце концов сдался.

Мы с Сарой не ссорились. Ее тиранство не было явным. В нашем союзе не случалось штормов, сокрушающих большинство браков. Вместо этого она постепенно приобщила меня к атмосфере замка и позаботилась о том, чтобы ритм жизни в Сетоне стал моим, чтобы я усвоил принятый здесь старинный кодекс чести и аристократические традиции, сделав их своими собственными. Внешний мир — Камилла в один из приездов сюда, будучи в дурном настроении, назвала его реальным миром — в результате становился для меня все менее реальным, и напряженные расписания записей и концертов казались какими-то отвлекающими от настоящей жизни, бессвязными пустяками. И постепенно я отказался от всего этого.

Впрочем, я перестал выступать и по-другой причине. Дело в том, что под влиянием Сары я утратил уважение к своему творчеству, а вместе с ним пропало и желание играть. Невозможно играть без чувств, а именно в них Сара мне и отказывала. Вера в — музыку, так долго служившая стержнем моего существования, в браке потихоньку улетучилась. И это к лучшему. После того, как я играл прежде, особенно в вечер финала конкурса Хиббердсона — мне тогда казалось, что ко мне возвращается любовь Эллы, — возврата к посредственности уже не было.

И вот я сижу здесь в полном одиночестве, вокруг меня — никого, лишь связка старых, пожелтевших газетных вырезок, и удивляюсь собственному нахальству. Кто я такой, по какому праву высказываю столь смелые утверждения? Однако мне известно, что запись Скрипичного концерта ми минор Мендельсона в моем исполнении до сих пор считается одной из лучших. Знаю я и то, что подобное достижение сопряжено с определенной ответственностью. Достигнув этой вершины, я должен был двигаться вперед, не позволяя себе сомнительную роскошь «проходных» выступлений, слабой, невыразительной игры. Я всегда беспристрастно оценивал собственные способности. И это умение много лет назад спасло меня, не позволив перечеркнуть единственное за всю мою жизнь истинное, безупречное достижение.

Счастье, что моя музыка устояла перед силой самообмана. Я понял, когда именно умер как музыкант, осознал этот момент и горько опечалился, но не стал бороться. Когда мне нечего было предложить публике, помимо технического мастерства, я перестал играть. И я рад, что так поступил. Совершенству техники можно и нужно учиться посредством практики, настоящая игра — как и настоящая жизнь — невозможна без чувств. А я перестал их испытывать.

Скрипка была не единственной жертвой, которую я принес, чтобы получить место в святилище Сары. От друзей — тех немногих, но верных друзей, каких я нажил в годы, предшествующие женитьбе, — мне тоже пришлось отказаться, и это далось мне с большим трудом. Моя жена вообще не любила делиться и уж тем более не желала ни с кем делиться мной. Один за другим мои друзья — и даже мои родные — уходили, не выдерживая ее ледяной улыбки. Всё реже принимали они мои приглашения, предпочитая приглашать меня в Лондон. Однако из-за обязанностей, которые накладывала жизнь в Сетоне, я вскоре почти перестал их навещать.

Камилла Бодмен, довольно кисло, к моему недоумению, воспринявшая весть о нашей с Сарой помолвке, держалась дольше остальных; мне кажется, она пыталась подружиться с Сарой, хотя я мог бы сразу предупредить ее, что это невозможно. В первые годы нашего брака она была частым гостем в Сетоне, стала крестной матерью Адели: в малом моя жена с легкостью шла на уступки. Было что-то успокаивающее в постоянстве Камиллы, в том, что ее локоны оставались все такими же тугими, грудь — столь же высокой (пусть и не такой свежей, как прежде), и в зрелом возрасте она все так же удивительно подчеркивала в речи отдельные слова, как делала это в юности.

Я хорошо помню наш последний совместный ужин здесь, в замке: Камилла громко судачила о своих клиентах, поскольку успех сделал ее еще более нескромной, и пыталась заставить Сару взять билеты на одно из ее благотворительных мероприятий.

— Теперь, когда мамы больше нет, полагаю, кто-то должен подхватить ее знамя, — сказала она, пытаясь всунуть конверт Саре в руку. — Это так утомительно — в одиночку выдерживать торжественный прием после концерта. Вы должны мне помочь.

Но Камилла не на ту напала: противостоя ее напору, моя жена приняла величавую позу мраморной статуи, и даже энергичной, полной жизненных сил и энтузиазма Камилле было тяжело выносить ее холодный взгляд. Получая мои приглашения, Камилла все чаще начала обнаруживать, что дела постоянно удерживают ее в Лондоне, хотя сама она по-прежнему продолжала приглашать нас с Сарой — а потом и с Аделью — на все свои мероприятия с настойчивостью, которая в такого рода делах стала ее визитной карточкой.

— Я знаю, что Сара не любит меня, — сказала она мне как-то на одной из своих вечеринок, будучи немного навеселе. Кажется, это снова был ее день рождения, на который меня отпустили. — И, по правде говоря, я тоже ее не слишком-то люблю. — Она взяла меня за руку и с чувством сжала ее. — Но это вовсе не повод нам с тобой так редко видеться, Джейми, дорогой. Кроме того, мы должны подумать о моей красавице-крестнице. Кто ее еще научит выживать в Лондоне, если не я?