Я ждал ее в гостиной, слушая, как внизу неустанно бьются о берег волны, и с облегчением различил стук ее каблуков по каменному полу коридора и скрип петель открывающейся двери. Увидев меня, Сара улыбнулась, вероятно удивившись тому, что я так рано пришел: я редко когда являюсь к столу первым.

Сару выдал взгляд. И то, как краска сползла с лица, а руки задрожали. Это продолжалось недолго, она быстро пришла в себя, но мне было достаточно. Я понял все, однако испытывал странное ощущение нереальности.

В конце разговора выдержка оставила ее, Сара заметалась по комнате из угла в угол. Но даже тогда в ее ужасе была отвага, некое извращенное мужество, а в ясности рассудка чувствовалось что-то гипнотическое. Думаю, она испытала облегчение, оттого что наконец-то получила возможность выговориться, и решила добиться понимания и чуть ли не одобрения, которого прежде и не надеялась услышать. Именно эта решимость и шокировала меня больше всего; меня потрясла гордость, с какой Сара призналась в содеянном. На что она рассчитывала — на похвалу? Вероятно, я ожидал, что она будет все отрицать, надеялся, что разгляжу угрызения совести. Однако Сара до конца упорствовала и считала себя правой, ей и в голову не приходило, что я найду в себе силы наказать ее за преступление.

Сара начала с обвинений, но нападки продолжались недолго.

— Ты считаешь, это нормально — когда муж роется в столе своей жены?

Я не ответил, она едва заметно дернула плечами, словно сознавая, что негодование — неуклюжий способ защиты, недостойный ее. Поправила волосы, выбившиеся из пучка, подошла к дивану и села за чайный столик — как ни в чем не бывало. У Сары был талант сглаживать острые углы, и она умело пользовалась им на протяжении пятидесяти семи лет нашего брака. Возможно, она считала, что я снова подпаду под власть ее чар; принялась разливать чай, и волнение ее выдавало лишь непривычное позвякивание чашек о блюдца.

— Что это? — спросил я тихо, хотя знал ответ.

— Прости, что, дорогой?

Моя жена не подняла глаз, делая вид, что очень занята организацией чаепития. Я и сейчас вижу перед собой ее темные с проседью волосы, стройную, изящную, как и прежде, фигуру. Сара в нерешительности склонилась над чайником. Вот эта нерешительность ее и выдала — внезапная уязвимость, ненамеренная, непредусмотренная, разоблачавшая всю фальшь красивых, искусственных слез, пролитых ею в прошлом. По оболочке, целостность которой Сара так долго и старательно поддерживала, прошла глубокая трещина. Я пробил в ней брешь, я понял это уже тогда. И ее сила, когда-то казавшаяся мне безграничной, постепенно уходила сквозь образовавшуюся трещину.

Сара продолжала молча разливать чай.

Пока она наполняла чашки, я невпопад, рассеянно подумал, что с годами она стала красивее. Хрупкой, ускользающей привлекательности, которая роднила Сару с кузиной, возраст с его морщинами и рассудительностью пошел только на пользу. На ней было длинное, старомодное сине-зеленое платье, на тон темнее ее глаз. Руки казались тоньше и изящнее оттого, что она держала тяжелый чайник.

— Скажи мне, что это, — повторил я, но уже менее требовательно: теперь, когда сила была на моей стороне, я не знал, как ею управлять.

Я так долго подчинялся Саре, что теперь мне было нелегко нарушать установившееся между нами равновесие. И еще мне было страшно: а вдруг не хватит решимости наказать ее, как она того заслуживала? Разработав план отмщения, я уже испытал облегчение, но даже в гневе жалел ее. Сара почувствовала это по звуку моего голоса, подняла глаза и заглянула в мои; смотрела молча, с одной ей свойственным великим искусством подчинять себе окружающих. Она по-прежнему была мастером в такого рода делах, и мне потребовались все силы, чтобы сопротивляться ее беззвучным чарам.

Сара передала мне чашку и, выдержав паузу, спокойно произнесла:

— Это ключ от Большого зала.

Зная, что ее уязвимость делает меня беззащитным, она сидела не шевелясь, сложив руки на коленях, слегка склонив голову, и я видел нежные, тонкие позвонки над воротником платья.

— Расскажи, пожалуйста, как он у тебя оказался, — попросил я.

— Мне нечего скрывать, Джеймс. — Тон у Сары был ровный, однако чувствовались в нем жалобные нотки оскорбленной невинности.

Вдруг кротость, столь искусно сыгранная, на мгновение уступила место вспышке гордости. Буквально на секунду лицо ее озарилось гордостью и бесстрашием. И хотя потом она отвернулась, отирая глаза, словно на них наворачивались слезы, было уже слишком поздно. И Сара это знала. Она заговорила снова, но голос звучал совсем по-другому.

— Неужели это все-таки произошло?

— Да, — подтвердил я вежливо, черпая силу в своем отвращении.

Моя жена продолжала смотреть на меня с дивана, но чары были разрушены — и она знала. В первый раз за все время нашей супружеской жизни я не поддался могуществу ее светлых голубых глаз. Они потеряли надо мной власть. И с той поры я стал свободен.

— В таком случае задавай мне любые вопросы, какие хочешь, — произнесла она чуть ли не высокомерно. — Я вижу, ты рылся в моем столе и нашел вещь, которую не должен был находить.