Даэн не мог сдержать слез — он так растрогался словами Сикуса, так разволновался за него, что сам уж был готов прокричать нечто подобное, но он не знал, что говорить, и в порыве метнулся в сторону — о бы хотел, чтобы попалась ему под руки гитара, и тогда бы он сыграл на ней мелодию тревожную и страстную, каковая в Алии ему никогда бы и в голову не пришла. Но гитары не было — он то взял ее с собою, но пути она не выдержала: была изломана на каком-то тяжелом ледовом перевале. И вот он несколько раз стремительно прошелся по шатру, вырвался и на улицу, но тут же, принеся ворох снежинок, ворвался обратно; глаза его так и пылали — вот он подбежал к Сикусу, заговорил проникновенно:

— Вам поспасть надо. Пожалуйста, я вас очень прошу — хоть немного, хоть совсем немножко…

Сикус не обращал внимания на его слезы: зато кровь шла у него и изо рта и из носа — казалось, его всего вывернуло наизнанку — это был какой-то болезненный сгусток изуродованных, напряженных нервов, да которых не то что дотронуться — на которые даже и смотреть было жутко.

— Ну, вот и все — сейчас грех свершиться! — тут он зашелся совершенно безумным хохотом; вновь закашлялся. — Ну, слушайте… НЕТ!!! Не терзайте, о-о-о!!! Нет — не могу, довольно боли!!! Я же рассказываю! Не жгите! Нет!.. Она… она… — он задыхался — его вновь пытались как-то успокоить, перенести на кровать, а ему то казалось, что продолжаются эти смертные муки — он, задыхаясь, поспешно продолжал. — Думаете, знаю я, кто послал?!.. А вот посла то видел…

И он скомкано и сбивчиво рассказал про свою встречу с мышью, с ланью — рассказал и то, что было ему велено — в общем, все, что только знал про это он и рассказал. Затем же, уже не в силах остановиться, начал говорить и про Веронику, и про Рэниса и про Сильнэма — перескочил на царство «огарков», и тут же, весь сжался от боли воспоминаний, и с упоением, все наполняя восторженными эпитетами, продолжил про Веронику.

Его, все-таки, прервали — видя, что он не в себе, что так дойдет до разрыва сердца, или же до полного умопомраченья — его подхватили на руки — от этих прикосновений он, опять-таки, стал биться, изворачиваться, его положили на бывшую здесь лежанку — однако, долго он не пролежал — тут соскочил на пол — вновь его подняли, на этот раз придерживали, а он все бился в истерике, и выкрикивал:

— Ну — дайте покажу! Что ж теперь то меня терзайте?!.. — и тут же с упоением, с пылающими очами продолжил рассказывать про Веронику.

Он рассказывал про нее, как про святую; он говорил, что она есть вершина небес, а ему предателю самая темная бездна уготована, он клялся, что и в аду будет ее помнить, что и в вечном страдании к ней мольбы обращать будет — да и много чего еще говорил и все никак не могли его остановить, и Даэм страдал вместе с ним…

Наконец, наступило такое мгновенье, что силы совсем оставили его — он закашлялся, судорожно изогнулся, да так и застыл, в неестественной, напряженной позе.

— Что говорит он, то правда. — произнес Барахир. — Тут, действительно, только по случайности все получилось: безумцу довелось встретится с раненным посланцем — ланью; взял он этот сверток, и через несколько часов к нам попался. Метель сильная — его следов уже не осталось. Бежал он вслепую, но мог и по одной прямой — так бывает, когда само сердце вперед гонит. Говорит — костер развел: что ж — хоть и в овраге, а коль его еще не замело, по отсветам издали будет видно. От него то больше не вызнаешь, так что самого посланца надо найти… Эй, кто пойдет?..

Вызвалось несколько бывших в шатре Цродграбов, однако, Барахир избрал только двоих самых сильных, они и отправились. Даэн стал хлопотать над Сикусом — ему помогали двое из тех матерей, которые оставались со своими чадами в шатре.

На лбу Сикуса выступала испарина, ее вытирали, но она тут же выступала вновь, он весь так и пылал — даже можно было почувствовать тот жар, который от него исходил — его сухие растрескавшиеся губы беспорядочно выталкивали из себя слова, но чаще всего вырывалось слово: «Тьма».

А в тьме, за пределами лагеря Цродграбов, там где полчища снежинок в стремительном кружеве сшибались друг с другом, там где выл, то нарастая то опадая ветер — да так выл, что казалось, что все это происходит в глотке исполинского волка — там, у грани небольшого оврага, за вздымающимся над корягой сугробом укрылись трое: Вероника, Рэнис и Сильнэм. Лучшего наблюдательного пункта им, наверное, было не найти. Коряга изгибалась так, что под ней как раз оставался проем, в котором видны были отблески костров, и даже фигурки Цродграбов; а, когда ветер достаточно умолкал, слышались и восторженные голоса их.

— Ну, вот и дошли. — молвил Рэнис. — Что ж: одно ясно — это не орки. Скорее — это люди. Раз уж пришли — пойдемте в их лагерь, а то снегом занесет…

Сильнэм презрительно усмехнулся — обнажил свои желтые клыки:

— Сами же мне не доверяли, а теперь без всякой осторожности, в их лагерь стремитесь?..

Рэнис даже смутился, метнул быстрый взгляд на Веронику, пробормотал:

— Я не о себе забочусь, а согреться надо… Вот что: я пойду вперед, в этот лагерь; все разведаю; ну, а ежели через час не вернусь, так… отходите…