А как они все выли! Этот вой налетал с каждым приближающимся клоком, слегка замолкал, и вновь возрастал, когда леденящая тень от следующего клока обрушивалась на Сильнэма. И заскрежетал он клыками, и, чувствуя, что голос его разрывается этим ветром, прохрипел:

— Вы же одинокие!.. Вы же!.. — он рыдал и вдруг разорвался оглушительным воплем. — Вот и я так же буду нестись среди ваших рядов!.. Потому что теперь то обречен я!.. Да — таким же вот стягом тумана лететь буду!.. Спасите же! Спасите же меня кто-нибудь!..

Среди этих обрывков почудилось ему какое-то движенье — непроницаемо черное, словно разрыв в какую-то бездну пятно промелькнуло там. Сильнэм, пребывал теперь в таком состоянии, что и этому пятну был рад — лишь бы кто-нибудь к нему сошел, лишь бы чей-нибудь голос услышать теперь!..

И вот пятно стало расти, а он, выкрикнув: «Нет! Мне же Веронику!..» — вздернул обмороженное свое тело, да и дальше бросился. Где-то в глубине сознания он чувствовал, что совсем обезумел, что сам себе противоречит, но и остановиться не мог, а за спиною слышал хлопанье крыльев — все ближе, ближе — и он понимал, что это, гонящееся за ним, чем бы оно ни было, сейчас схватит его. В следующем прыжке он весь сжался, и тут почувствовал, что летит вниз — увидел почти отвесно уходящий вниз большой обрыв; ударившись о стену его, стремительно закрутился, покатился вниз, и при этом визжал:

— А вот и не догонишь! Не догонишь!

Вот склон закончился, а он, с разгона, пропахал еще несколько метров в сугробах, вылетел прямо под конские копыта. Над ним раздался возглас:

— Это орк! Бей его!

Но иной, властный глас осадил первого:

— Возьмите его живым — он может нам рассказать кое-что!

Чьи-то могучие руки перехватили Сильнэма, которому от головокружения и от усталости сделалось так дурно, что он не мог оказать никакого им сопротивления. Его быстро, и крепко, по рукам и по ногам перевязали веревкой, перевернули на спину; так что он мог видеть лошадиные копыта, а еще зловещее, стремительно пролетающее над ними небо. И вот склонился над ним никто иной, как король лесных эльфов Трантул. Он, с видимым усилием заговорил на орочьем, и Сильнэм хоть и с трудом, но понял о чем его спрашивали. Но он заговорил на эльфийском — пусть и на искаженном, пусть и на хриплом, но все-таки на эльфийском, чем поверг и короля, и приближенных его в немалое изумление. Он даже не стал объяснять, кто он — он еще из вопросов на орочьем понял, чего хотят они, и вот выкрикивал теперь:

— Похитителя ищите?!.. На черном чудище! Это Сикус, и я его повстречал совсем недавно! И даже знаю, где он теперь! Хотите проведу?! С радостью проведу! Да, да… Я даже знаю, что он делает сейчас!.. С Вероникой он целуется!..

Трантул, пристально вглядываясь в его сверкающие безумные глаза, задал вопрос и уже на эльфийском:

— Сколько их?

— Много, много! Тысячи! Но, ежели охрану снести, так разом всех раздавить можно!

— Он, наверное, безумен. — заметил один из эльфов.

— Да — безумен, безумен! — взвизгнул Сильнэм. — Только они сейчас такие карлики, что разом бы их всех раздавить можно было! И Веронику, чтобы уж не было ее! Я раздавлю — сам раздавлю!

Трантул нахмурил густые свои брови:

— Кажется, я понимаю, о чем он говорит. Враги прошли в лесное королевство. Надо возвращаться — собирать рать. Ну а этого… заколдованного, возьмем с собою — я уверен, что он еще многое может нам рассказать.

И вот Сильнэма перекинули через круп коня, а тот понесся серебристую стрелою через снежные поля…

Постепенно тьма наполняла сознание Сильнэма — он слышал, как духи завывает в небе — они звали его, а он пытался им противится, но силы совсем его оставили, и вот, безвольный, он был подхвачен ледяным ветром, и понесся среди тех нескончаемых рядов…

Было то ему так тоскливо и одиноко, что он завыл, и, казалось, что все небо подхватило этот вой, и все стонет и ревет в одинокой своей, безысходной страсти.

Так тяжелы были полученные Эллиором раны, что шесть дней пролежал он в совершенно беспамятстве, пребывая между миром живых и уготовленным ему Валинором. Возле его постели поочередно оставались то Хэм, то Тьер — и временами он становился таким холодным, что становился подобен угольку, из которого ушла вся жизнь. Казалось бы — откуда в этом остывшем теле могла взяться жизнь, ведь, из остывшего угля уже не может подняться пламя. Тем не менее, когда все уже казалось потерянным — вновь из каких-то его глубин вдруг поднималось это тепло, перерастало даже и в жар, а потом он опять становился холодным, и смертная бледная разливалась по недвижимому его лику.

Но вот на седьмой день он очнулся, и перехватил сидевшего рядом с ним Хэма за руку — хоббит еще и опомниться не успел, только вскрикнул радостно; но вот эльф начал говорить таким голосом, в котором боль так и перекатывалась — словно в пении умирающей птицы:

— Ты только обернись назад!.. — Хэм, улыбаясь, продолжал вглядываться в его иссушенный болезнью лик. — Прошу тебя, обернись — в окно выгляни.

На этот раз хоббит послушался, оглянулся. Они находились на верхнем этаже одного из примыкающих к центральной площади домов, и из окна видна была вершина дворца. И вот на глазах у Хэма, окна, в тех покоях, где размещался Ринэм были выбиты, и стремительная черная тень метнулась оттуда… Хоббит даже не смог разглядеть, куда она метнулась — столь стремителен был этот полет. Он быстро обернулся к Эллиору, в глазах его заблистали слезы — вот он и заплакал, увидев, какая глубокая печаль была в эльфийских глазах.

Эльф зашептал:

— Хэм, друг мой, слушай… Я вернулся, но не надолго. Шесть дней дух мой блуждал между мирами, и много сокровенных тайн мне открылась. Я бы мог рассказывать долго, но… времени совсем немного — я должен уйти. Навсегда.

— Что говоришь ты? — рыдая, спрашивал Хэм. — …Ты выздоровеешь, ты не должен уходить… здесь так многие тебя любят!..

Эльф вздохнул, и казалось, что вздохнуло целая степь, и волны теплого, благоуханного воздуха коснулись лица хоббита — он, глотая слезы, шептал: