— Я сейчас позову кого-нибудь…

— Нет, нет — никого не надо звать, на это уже нет времени. Ты просто выслушай меня. Спрашиваешь, почему ухожу я?.. Мне тяжело здесь — слишком много боли становится в этом мире. Так чувствует себя птица вольная посаженная в темницу наполненную воплями, пред которой открылось окно к бесконечному небу. Назови это слабостью, ежели хочешь…

— Нет, нет — но ты должен остаться. Пожалуйста. Мы так тебя любим. Здесь твои друзья, нам ведь так будет не хватать тебя!..

— Да, друзья. — едва слышно выдохнул Эллиор. — Я знал — в этом есть слабость; если бы я мог — я бы взял вас с собою, но — всем положено свой срок отжить; я вот отжил, отвоевал — пережитое лежит на мое сердце слишком тяжкими ранами, они и сейчас терзают меня… Только в Залах Забвенья я избавлюсь от этой боли, о — как она тяготит на до мною, как темно, как бесприютно в этом искаженном мире; как мало в этом мире любви…

Тут Хэм заметил, что комната начала наполняться тьмою, и становилось все мрачнее и мрачнее, будто на улице уже наступили поздние сумерки.

— Я должен сказать… — прошептал Эллиор. — …склонись надо мною, я чувствую, какой слабый у меня голос… — когда Хэм склонился, он продолжал. — …Заговорив про смерть, я вспомнил и про виденье — в моих странствиях, между мирами… так печально… Ведь смерть дана в величайший дар вам; смерть — это освобождение, в ней великая печаль, в ней великое чувство. Но над вами всеми веет темное облако…

— Да, да… — прошептал тут Хэм. — Я тоже такое чувствовал… Такая жуть иногда находит — будто ты игрушка какая-то, а тебя ведет кто-то на ниточках, к какой-то цели, а ты даже и голову не можешь задрать, даже и понять не можешь, кто это тебя ведет… Но Эллиор, милый друг мой, что же это мы все о смерти, о мрачном говорим. Давай о жизни, о солнце…

— Быть может тебе еще и доведется улыбнуться солнечному свету… Как жгут твои слезы — видно, я совсем замерз… Я видел, тот мрак — он хочет завладеть душами Вашими, он не даст им Смерти — они, несчастнейшие из всех когда-либо живших будут лишены этого дара.

— Кто? О ком ты говоришь?! — Хэм даже вскрикнул, такая отчаянная чернота слышалась в тихом шепоте умирающего эльфа.

— …Над вами, над вами всеми. Оно пытается завладеть всеми вашими желаниями и поступками, оно ведь вас в какую-то бездну. Вы должны вырваться…

— Но как, милый мой друг.

Эльф стал совсем бледным, побелевшие губы его почти не шевелились, и плачущему Хэму пришлось склониться совсем низко, чтобы расслышать:

— Любите друг друга, просто любите…

— Всего-то?.. — вымолвил Хэм. — Так я и люблю. Тебя люблю…

— А всех ли ты любишь? Всех, как братьев своих и сестер, любишь ли ты Хэм? Так, как любишь сейчас меня, с таким же жертвенным состраданием ты должен полюбить и каждого… И каждый… — хотя бы каждый замешанный в этой истории, должен полюбить так же каждого… Это очень тяжело, но это единственное, что может привести вас к спасению. Любите друг друга… Прощай…

И это были последние слова Эллиора, он закрыл очи, и дух покинул тело, на этот раз уже навсегда. Некоторое время, Хэм просидел в оцепенении — он не мог не пошевелиться, ни отвести взора от лика мертвого — и только слезы одна за другою капали на холодные щеки…

Неизвестно, сколько бы продолжалось это оцепенение, но вот из коридора раздались тяжелые шаги, и это, конечно же, был Тьер, который, как не старался ходить в этом доме потише, все-таки, шумел изрядно. Вот распахнулась дверь и сам человек-медведь шагнул в помещение, только глянул на эту сцену, и сразу же понял, что Эллиора, которого за эти дни он успел полюбить, как брата своего — больше нет. А хоббит бросился к нему, и уткнувшись лицом в живот, горько зарыдал — вот начал говорить что-то, потом резко оборвался, и, вытря слезы, продолжал:

— Сейчас мы должны думать о живых. Знай, что какая-то черная сила унесла Ринэма.

— Что?!

— Мне Эллиор указал… Прямо из башни и выхватило, и окно высажено. Вон, смотрите — на площади еще осколки валяются. Да с такой то скорости понесло, что я и не разглядел ничего — только что черное, да на тряпку рваную похоже…

Тогда Тьер склонился к нему, и заговорил шепотом:

— Пока это надо держать в тайне. Они же боготворят этого недостойного…

— Прошу, не говорите так…

— Да, прости, конечно, в этом помещении… Не лучше ли нам выйти в коридор, хотя нас там вернее могут услышать.

— Нет — вы вообще не говорите, что Ринэм не достойный. Я же знаю, что вы считаете его выскочкой корыстолюбивым, но, ведь это же не так. Вот Эллиор завещал любить…

— Ринэма любить?

— И Ринэма, и вообще — всех. Вы считаете его хитроумным, но он же на самом деле просто очень несчастный. Полюбите его, как брата, постарайтесь понять его боль, постарайтесь помочь ему. Ведь, он же жаждет свершений, он жаждет силы; но поймите: он ведь не хочет, чтобы в его царстве были рабы и свистели кнуты надсмотрщиков — ему это страшнее всего, он хочет, чтобы все Среднеземье было бы таким королевством, где бы все было по душе его, а выходит, по его же разумению, и чтобы все счастливы были. Понимаете — он на все ради этого пойти готов. Это же три брата, и все они три исполина — пусть и телом они крепки, но главная их сила, все-таки, в душах. И вот эти три исполина всю молодость свою, в которой бы они творить, любить должны были — вынуждены были провести в темнице; поймите же, до каких размеров, за это время, должен был разрастись не выраженный их пламень. Тут бы Фалко лучше рассказал, но и мне, того, что видел достаточно, чтобы с уверенностью это высказать… Робин тот поэт, так и пышет любовной своей страстью, а Ринэм, хоть и не привык стихами изъясняться, а все ж, такой же пламень в груди своей несет… Но, ежели Робин еще в стихи его выплескивает, то этот то все в себе копит, вот и представьте, какая в нем жажда!.. Вот он, верно, и заключил договор с нечистой силой, вот она его теперь и носит, и уж душою его завладеть пытается, а он то, с этим пламенем в груди, полагает, что любую нечисть одолеть сможет — надо ему помочь. Ведь, он же прекрасный, редкостный человек — он, ежели его правильно направить, на такие великие свершения способен! Но надо любить его, надобно все силы этому отдать… Когда он вернется!..