Шрифт:
За подделанную записку она должна была бы быть мне благодарна — без этой липовой бумажки у нее бы не было повода объявить меня неисправимой малолетней преступницей и сплавить с глаз долой. А именно это она придумала — я иногда думаю, уж лучше бы она спустила с меня мою единственную шкуру, чем сделала то, что подсказало ей желание выставить меня из дому куда угодно, лишь бы подальше от Юджина.
В первый момент она с трудом сдержала невольное движение руки, занесенной для оплеухи, во второй сдержала язык ядовитой змеи, готовый выбросить в меня хорошую порцию отравляющего вещества, а в третий вдруг сообразила, какую пользу из всей этой катавасии можно извлечь. Я почти прочла ее мысли, когда вся ее ярость вдруг опала, и колесики в ее мозгу закрутились так явственно, что стал слышен их шорох — или они работают беззвучно? Во всяком случае, молнии в ее волосах погасли, искры в глазах потухли, гневный оскал сменился торжествующей улыбкой:
«Все, дорогая дочь, твоим играм пришел конец, — припечатала она тихим ровным голосом. Даже Юджин вздрогнул, услыхав этот голос, такая в нем скрывалась угроза, а у меня просто мурашки по спине побежали. — С меня хватит. Я отдам тебя в интернат для трудно исправимых детей».
И вот я в интернате — правда, для обыкновенных детей, а не для трудно исправимых. Загнать меня в интернат для трудно исправимых Инес не удалось, хотя она прямо из себя выпрыгивала, чтобы этого добиться. Кому-то со стороны могло бы показаться странным, зачем ей надо сунуть меня в такое место, чтобы вокруг были одни наркоманки и малолетние проститутки, но мне-то все было ясно: такой интернат хорошо охраняется и оттуда непросто выскочить. А в ее бедной голове все время гвоздит мысль, что я только о том и думаю, как бы тайно устроить свидание с Юджином.
Но членам комиссии объяснить свои страхи она не посмела, хоть накатала при помощи Габи длинную телегу о моей преступной натуре. Хотя Габи была ужасно против всей этой затеи, она не осмелилась отказать Инес и отредактировала ее чудовищный поклеп на меня, в который та даже включила мой прошлогодний скандал в летнем лагере.
Узнала я все это, когда меня вызвали на комиссию, отбирающую преступных детей в интернат. Инес при этом не пригласили и даже запретили меня сопровождать. Мне очень не хотелось в это преступное заведение, и я надела на комиссию свое лучшее лицо, кроткое и наивное. Комиссия состояла из троих, или трех, надо спросить у Габи — двух красиво причесанных дам и одного немолодого лысого мужчины с седой бородкой.
Как только я увидела этого лысого с бородкой, я сразу решила работать на его симпатию — дамы вполне могли решить дело против меня, но такого пожилого и лысого нужно и можно было привлечь на мою сторону. Отвечая на их коварные вопросы, я смотрела только на него и видела, как он тает от моего чистого детского взгляда. В результате моих искренних ответов возник образ интеллигентного ребенка, затравленного жестокой матерью, — тут и притворства никакого не было, а сплошная правда жизни.
Комиссия была потрясена объемом моих познаний — я не скрыла от них, что читаю по-русски и пишу на иврите без грамматических ошибок. У них варежки открылись — варежки, это перчатки с одним пальцем, их носят только в России, — когда я стала пересказывать им содержание романов Диккенса и читать наизусть «Белеет парус одинокий». Но последний удар по своему хулиганскому образу, построенному враждебной матерью, я нанесла, посвятив комиссию в тайны русского авангарда. По-моему, все, что я им по этому поводу рассказала, было для них новостью.
В конце концов одна из дам спросила:
«За что твоя мать так тебя не любит?».
Тут я почувствовала, что настало время заплакать.
«Не знаю!» — сквозь слезы прошептала я, а они склонились над моими документами.
«Обратите внимание, ее мать недавно вышла замуж!», — сообщила главная дама, которая сидела в центре стола, и обвела остальных блестящими глазами.
«Ну и что с того?», — не врубилась вторая дама, настоящая идиотка, потому что даже я поняла, что с того. А лысый согласно закивал, пробормотав: «Да, настоящая драма», и попросил меня выйти из комнаты. Я вышла в пустой коридор и заплакала по-настоящему: я вся дрожала при мысли, что сейчас они меня отправят в этот закрытый интернат и это будет конец. И тут кто-то обнял меня за плечи — я испуганно обернулась и увидела Габи.
«Я тоже очень волнуюсь, — сказала она. — Ведь это я поправила иврит в Иннином ужасном заявлении. Я не могла ее отговорить, но втихаря написала в комиссию свое пояснительное письмо, где просила их не принимать во внимание ее бред. Если она узнает, она меня убьет».
Она обняла меня и прижала к себе, и тут открылась дверь и выглянул лысый:
«Ты — мать девочки?», — не поверил он своим глазам.
«Нет, нет, я — Габи Дунски. Я вам написала письмо…».
«А, подруга матери! Можешь забрать ее, наше решение придет по почте».
«А что вы решили?» — обмирая, спросили мы хором.
«Не волнуйтесь, все будет в порядке», — лысый окинул меня прощальным нежным взором и закрыл дверь. Его успокоительный ответ ничего не значил, потому что у нас в Израиле даже умирающему принято говорить, что все будет в порядке.
Но на этот раз все действительно оказалось в порядке — Инес в ее просьбе отказали. В тот день, когда прибыло письмо из комиссии, она пришла в такую ярость, что чуть не порвала струны своей возлюбленной арфы. Она как раз репетировала какие-то океанские волны для очередной йеменской свадьбы, когда Юджин принес письмо из почтового ящика.
«Светка, прочти, что там написано», — попросила она с садистской ухмылкой. Уже сколько лет она живет в Израиле, а чтение писем по-прежнему ее слабое место. Я увидела на конверте штамп комиссии, и руки у меня затряслись, а она продолжала нежно перебирать струны, уверенная в том, что пришло ее избавление.
Я медленно распечатала конверт и прочла — на иврите, как оно было напечатано:
«Взвесив все обстоятельства дела и проведя интервью с госпожой Инной Гофман ее дочерью Орой, воспитательная комиссия постановила отказать госпоже Инне Гофман в ее просьбе о направлении ее дочери Оры в интернат для трудно исправимых детей».