– Да спали ж мы, когда Сенька в городе колобродил! Как только от моих из села возвернулись, сразу с дороги в постель – умаялись на перекладных! Где ж нам видеть его, лиходея, во снах, что ли?

Директор дернул щекой досадливо, не поднимая глаз, проронил:

– Я вас предупредил. И еще: что за разговоры о религии вы вели с милицией? У вас что, головы из чурбаков сделаны? Вы не понимаете, что теперь будет ставиться вопрос о непринятии вас в комсомол? А без партии и комсомола вы – ничто. Так что, если еще один раз услышу…

– Я просто сказал правду, - обронил Кирьян.

– Какую правду?

– Что православный…

– Так вот держи эту правду при себе! – Директор взглянул на него отчужденно, долго, но и искру сочувствия уловил Кирьян в его глазах. Или – показалось? – И не вякай не к месту… дурак! Агитатор сопливый… Вон пошли, оба!

– Ох, Кирьяша, директор-то прав, - лепетал Федя, едва поспевая за другом по лестнице, ведущей в класс. – Нечего нам веру свою на вид невежам выставлять, только глумление с того будет и досада, укороти язык…

– Да понял уже… - буркнул Кирьян на ходу. – Не глухой. А вот как немым стать – буду учиться.

Вечером он отправился в магазин – купить чая, сушек и сахара. Взял мелочь сдачи, подхватил под локоть свернутый конусом блеклый бумажный пакет, растворил дверь булочной, и тут же, словно из ниоткуда шагнул к нему из темноты серенький парень в кепочке, быстро и шепеляво поведавший:

– С кичи я, от корефана нашего общего, приветы тебе просил переслать, сказал, что крепится, хотя и невмоготу, а коли намылят его этапом, велел тебе о маме и о сеструхе его позаботиться, сказывал, ты знаешь, как… И еще: наказал, чтоб ты братве тутошней за него поклонился, навек тебе то запомнит.

Кирьян безмолвно, с отрешенным лицом, выслушивал эту съеженную в куцем пальтишке сущность с неопределенным, как перемятое тесто, лицом.

– Вот, - в руках собеседника мелькнул обрывок бумаги, тут же засунутый Кирьяну в карман, - адрес мамани он черкнул, там еще - чего ему заслать, чем подогреть…

– А сам чего не передашь? – вопросил Кирьян неприветливо. – Я ему как?.. Друг или ходок бесплатный?

– Мне в том районе светиться без мазы, - последовал ответ. – Мне на паровоз через час, и – чтоб подальше отсюда… Хорошо, тебя вызреть успел, не подвел пацана… Так что – бывай, не кашляй.

В свете, клубами льющимся из стеклянной, обрамленной грубым лакированным деревом, двери булочной, он развернул записку, прочел:

«Пришлите, мама и сестренка моя незабвенная Дарья Ивановна, папирос пачек пять, носки шерстяные и чаю – сколько можете. Любящий вас, помещенный в темницу по неправильному стуку, сын и брат.»

– Вот же, шакал, - качнул головой Кирьян, направляясь к общежитию и думая, что передать записку, как ни крути, а придется.
– Вот же, попутал нечистый связаться с мазуриком бесстыдным и, как репей, неотвязным…

В субботу он поехал по указанному адресу, долго искал дом на перекрестьях заснеженных улиц за сугробами, завалившими палисадники и частоколы заборов.

Дом же оказался из новых, отстроенных пленными немцами, с огромной коммуналкой на десятки жильцов, с жирными запахами общей кухни, руганью и гомоном, и - влажно ударившим в лицо еще на входе едким щелочным паром от бесконечных постирушек. Убогая старушка, отпахивающая тленом, провела его к нужной двери. Он постучал в нее согнутым пальцем, не чая быстрее вырваться из парникового смрада этого житейского болотца.

Но дверь внезапно открыла та, кого менее всего он ожидал встретить в этой прокисшем застое и безалаберности разнородного людского сожительства. Перед ним стояла невысокая темноволосая девушка с открытым лицом, ясными серыми глаза, в чистом, обрамленном простеньким кружевом, ситцевом платье. Была она чуть широка в кости, и раскрасневшиеся кисти ее рук отмечала каждодневность муторного труда, что ничуть не смутило Кирьяна, а, напротив, удовлетворенно осознал он исходящую от нее теплую волну домовитости, уверенности в себе и глубокого, врожденного здоровья - как от молока парного или налитого яблока, дождем омытого.

Он представился: так и так, сотоварищ вашего брата по учебе, вот от него записка, ознакомьтесь…

Ее глаза смотрели на него с затаенной тревогой, вполне объяснимой – ожидать что-либо хорошего от друзей непутевого братца не приходилось. Но мелькнул в ее взгляде и интерес, причем устоялся, не сгорел в следующий миг, а значит, как с облегчением понял Кирьян, был он определен ею, как человек правильный, не беспутный, а главное – не как подозрительный чужак, подлежащий немедленному отторжению.