Шрифт:
– В каком смысле? – поинтересовался он, хотя знал – в каком…
– Ну, у тебя же там другая женщина, - произнесла она и выставила руку вперед, поморщившись брезгливо на его протестующе раскрывшийся рот. – Олежек, прошу тебя, - добавила увещевающее, - не надо врать… Ты делаешь этим хуже прежде всего себе. Я не слепая, но даже если бы я была слепой, я бы все почувствовала и уяснила. Не мечись между двух огней. Ты уже привык к этой Америке, хотя не пойму, какое она дала тебе счастье… Или счастье для тебя – в постоянном движении в никуда? А может, в ней, в другой? Тогда – благословляю тебя.
Он молчал. И с каждой секундой этого молчания мучительно и пусто осознавал, что вот оно и все… Окончательно все. Или все-таки из последних сил изощриться во лжи, в уговорах и в заверениях? Но нет у него этих сил.
– И не звони мне больше, - произнесла она, вставая. – Помни: каждый твой звонок: боль для меня. Как удар хлыстом. Уж в этом меня пожалей.
И она ушла.
Некоторое время он сидел, словно в ступоре, потом отодвинул занавеску, чтобы если не окликнуть ее, то хотя бы увидеть в последний раз – уже навсегда уходящую из его жизни, и навсегда любимую и желанную, как он пронзительно понял это сейчас, но проход был пуст, а напротив, за большим столом в зале восседала какая-то сумрачная компания во всем черном, и отдаленно дошло: отмечают поминки…
Сутулый тип, качаясь из стороны в сторону, провозглашал, воздымая неверную рюмку водки:
– Хочу выпить за друга, рядом сидящего. Устроил всю эту похоронную канитель как по нотам, и поляну со скидкой накрыл, светлая, как говорится, ему память…
Друг пьяно и ошарашено покосился на него.
– Ты чего лепишь, дурик? – возмутилась дородная бабища в черной косынке. – Вообще… причем здесь какие-то, блин, друзья?
– А, да… - согласился сутулый.
– Ну, а что до покойницы, пусть святые встретят честь по чести, оценят заслуги… Ну, всего ей желаю там: удачи, здоровья в личной жизни…
Серегин задернул шторку. Бред… И вся его жизнь бред!
На следующий день он улетел в Америку. И сразу же отправился к Элис.
– Привет, шпион! – с радостным хохотом бросилась она ему на шею. – Тебя не пытали в бетонных застенках КГБ?
– Обошлось, - невольно улыбнулся он.
– Ты уехал, я тоже взяла отпуск и – махнула в Лас-Вегас! – мечтательным тоном поведала она, а потом вдруг неожиданно посерьезнела и хлюпнула носом. – Олег! – произнесла торжественным тоном. – Я – грязная сука. Я встретила там парня…
– И?.. – продолжил Серегин, невольно похолодев и подобравшись.
– Так распорядилась жизнь, - уже буднично прибавила она. – Он такой… широкий! Он – вице-президент «Кока-колы»! Он подарил мне «Ягуар», и мы там обвенчались…. Он дает мне пять миллионов за гарантию брака… Дорогой, ты должен меня понять! Но, что касается поручений правительства, мы также можем встречаться, и…
– В общем, тебе очень жаль… - резюмировал Серегин.
– Мне очень жаль! – горестным тоном подтвердила Элис. При этом она была совершенно и безукоризненно безыскусна.
И как он не разглядел в ней обычную американскую куклу…
Да, вот уж всучила ему судьба «куклу», так «куклу»… И - поделом! Он же привык к русским женщинам – безоглядно преданным, искренним, мучающимся… И одухотворил с детства знакомыми образами всего лишь идеальное тело…
«Хочешь иметь идеальное тело? – вспомнилась реприза циника Джона. – Пятьсот долларов, и всю ночь оно будет твоим…»
Через неделю он снова вылетел в Москву по срочному вызову куратора. На встрече с ним Серегину представили молодого человека лет тридцати с приятным открытым лицом.
– Леонид, - протянул тот сухую крепкую руку.
– Вам предстоит познакомиться ближе, - последовала директива из-за плеча. – Леонид отныне – как бы ваш новый «шеф». По возвращении в Штаты вы доложите офицерам свои первые впечатления о нем. Ваши впечатления мы составили в письменном виде, ознакомьтесь.
– Начинается большое дело? – хмуро догадался Серегин.
– Именно…
ФЕДОР. 20-й ВЕК. НАЧАЛО 60-х.
В тюрьме Федору было куда легче, чем в зоне. В тесноте камеры всегда оказывался уголок, где можно было, отрешившись от всего, спокойно сидеть и читать какую-нибудь книгу, отвлекаясь лишь на прогулки по двору или вызовами к следователю. Здесь же, за серым дощатым забором, на огромной территории, буквально бурлила жизнь, в которой зеки пользовались практически никем не контролируемой свободой. Люди передвигались по обширной территории как им того желалось и занимались, чем хотели: качались на турниках, играли в волейбол, просто слонялись из барака в барак, курили под навесами крыш. Насилию, которое совершалось здесь постоянно и походя, никто не придавал особого значения. Контролеры не очень-то влезали во взаимоотношения мужчин в черных спецовках с бирками, а стоящим на вышках часовым и вовсе было плевать с высоты своего положения на то, что творилось внизу. Впрочем, сцены драк их немало занимали, и порой они с хохотом и с поощрительными матюгами их комментировали.