–  Мы просто не знаем, каков он, - сказал Федор. – И нельзя мерить то, что сейчас, и что будет потом, нашими мерками. Это все равно, что измерять душу всякими вольтами и амперами…

– А если вообще ничего нет? – спросил Коряга. – Ни ада, ни рая, ни Бога?

– Тогда, - ответил Федор с неосознанной горечью, - вся наша жизнь бессмысленна и цена ей – ничто. Как и цена смерти. И в этом случае бояться нам совершенно нечего. Но и совершенно нечего нам бояться, если существует наш творец Бог, ведающий о каждом. Ибо спасение - в нем. И не бояться надо его, а соразмерять себя с его замыслом, тебе предназначенным и тобою уясненным…

– Подозреваю, что все мои художества, - отозвался Коряга, - не очень-то его замыслу соответствуют. Однако – я остановлюсь. Обещаю. И все грехи мои – ради воли, где их искуплю. Как мне хочется, чтобы Он поверил в меня, Федя!

На Федора накатила волна нежности, его охватило такое теплое чувство, что на секунду показалось: сейчас оно растопит его, а он растворится в нем без сожаления.

– Он примет нас! – сказал убежденно.

Машину директора ресторана они оставили в паре километров от дома, в перелеске, забросав ее ветвями, матерым отцветшим репейником и жирными листьями лопуха.

Из дома вышли налегке, взяв лишь оружие – за вещами решили подъехать на колесах.

Шли через мокрое от росы поле подсолнечника, окутанные его масляным, в горечь вызревшим запахом.

Перелесок, тонувший в утреннем сером тумане, был сонным, обреченно пожелтевшим под дыханием наступающей осени и отчужденно печальным.

Они остановились, одинаково сознавая свою сопричастность к этому тихому заброшенному уголку местного безлюдья, к его грусти об уходящем летнем раздолье и покорности скорому слякотному ненастью, смывающему веселые зеленые краски в услужении будущему заупокойному торжеству неотвратимой зимы.

И тут, словно вязкими глыбами, валящимися с небес, грянули тяжело, злобно и раскатисто слова из таящегося в чаще мегафона:

– Лечь на землю! Сопротивление бесполезно! К оружию не прикасаться!

Коряга, мгновенно припав на колено, тут же пустил в сторону леса веер пуль из автомата, Вера, чуть откачнувшись в сторону, выдернула из-под полы плаща обрез, пальнув из него наугад в ближайшие кусты, из которых тут же донесся стон.

Благостный лесной мирок в ту же секунду пронзили оранжевые ответные вспышки выстрелов.

Федор, будто окаменевший, стоял столбом. Время текло помимо него, он еще пребывал в тишине утренней безмятежной природы, а то, что творилось вокруг, происходило будто бы в ином, параллельном мире, это был мираж, сон, ужасное воплощение тех кошмаров, что только неясно брезжили когда-то в его сознании, ничем не способные найти своего подтверждения в реальности. Лишь отдаленно доходило понимание о милицейских кознях, кропотливо готовящейся операции их задержания, сметливости и трудолюбии всякого рода ищеек…

А затем мираж обрел выпуклость, рельефность, и заслонил собой лес, небо, горизонт, и он увидел огромную фигуру Коряги в изодранном пулями плаще и его глаза, горевшие огнем безумия. В одной руке тот держал автомат, вторая повисла сломанной ветвью, истекающей кровью.

Он надвигался на приближающегося к нему милиционера, воздевая автомат над головой, как дубину. Милиционер три раза выстрелил в него, и каждый выстрел проделал дыру в плаще Коряги, внезапно остановившегося и упавшего на колени. Затем, с выражением величайшего напряжения и муки в глазах, он стал подниматься на ноги.

В этот момент в милиционера выстрелила Вера и тот, откинувшись спиной назад, тоже упал.

Тут же хлынула череда ответных выстрелов.

Когда под ними упала Вера, словно ее поглотила трава, Федор, глядя, как из кустов к нему приближаются смазанные фигуры в синей униформе, бросился к Коряге.

И – поразился, наткнувшись на его улыбку – потерянную, но странно беспечную.

– Хорошо, что мы успели поговорить вчера, - прошептал Коряга. – Все будет здорово, Федя. Только ты не оплошай тут… А со мной – все нормально: я точно знаю, кем буду там… Там я буду охранять границу рая от ада…

Федор, словно очнувшись, оглянул чужое и ненужное ему внешнее.

Его со всех сторон окружили милицейские в цивильной одежде и в форме, и это было с одной стороны страшно, а с другой - забавно и глупо, будто он выиграл какой-то приз, с которым его пришли поздравить.

–  Брось револьвер, Федор, - сказал стоявший неподалеку от него милиционер с потемневшим от злости и затаенного страха лицом. – Ты же хороший парень, мухи не тронешь, мы знаем…