Хотя я с презрением отношусь к этой вредной привычке, должна признать, что сигарета дополняла его стильный образ – торчащие вверх волосы, темные очки, кожаная куртка.

– Держи, – говорит мама, заходя в мою старую спальню.

Она подает мне небольшую фарфоровую чашку с блюдцем, и я приподнимаюсь в кровати.

– Что это? – хриплым голосом спрашиваю я.

– Горячее молоко с медом. – Я делаю глоток. – Помнишь, я всегда давала его тебе в детстве, когда ты болел?

– Ага.

– Она тебя простит, Хардин, – говорит мама, и я закрываю глаза.

С рыданиями наконец покончено, зато появилась тошнота, а за ней – какое-то оцепенение. Все, что я чувствую, – это оцепенение.

– Вряд ли…

– Простит. Я видела, как она на тебя смотрит. Она прощала тебе и более серьезные проступки, не забыл? – Она убирает со лба мои спутанные волосы, и я, как ни странно, ее не останавливаю.

– Знаю, но на этот раз все по-другому, мам. Я разрушил все, что мы с ней так долго создавали.

– Она любит тебя.

– Я больше не могу, просто не могу. Я не могу быть таким, каким она хочет меня видеть. Я всегда все порчу. Я такой и всегда останусь таким – парнем, из-за которого все катится к чертям.

– Это неправда, и я уверена, что ты именно тот, кто ей нужен.

Чашка трясется в моих руках, я едва ее не роняю.

– Я понимаю, что ты просто пытаешься помочь, но, прошу тебя, мам… не надо.

– Так что? Ты просто отпустишь ее и будешь жить дальше?

Я ставлю чашку на столик у кровати и, вздохнув, отвечаю:

– Нет, я не смогу жить дальше, даже если бы захотел, но она должна это сделать. Я обязан отпустить ее, прежде чем причиню ей еще больше боли.

Я должен дать ей шанс на счастливое будущее, как у Натали. Шанс быть счастливой… после всего, что я натворил. Счастливой с кем-нибудь вроде Элайджи.

– Ладно, Хардин. Не знаю, как еще убедить тебя сделать первый шаг и извиниться, – резко говорит она.

– Уходи. Прошу тебя.

– Я уйду. Но только потому, что верю: ты примешь верное решение и будешь бороться за нее.

Как только она выходит и закрывает за собой дверь, чашка и блюдце летят в стену и разбиваются на мелкие кусочки.

После обеда в маленьком, ничем не примечательном торговом центре мы едем назад к Зеду. Когда мы проезжаем мимо кампуса, я наконец набираюсь смелости задать вопрос, который меня давно волнует:

– Зед, как все получилось бы, если бы выиграл ты? Что думаешь?

Я явно застала его врасплох. Однако он на мгновение опускает глаза и быстро находится:

– Не знаю. Я много об этом думал.

– Правда? – Я смотрю на него и ловлю взгляд его карамельно-карих глаз.

– Конечно.

– И к чему ты в итоге пришел? – Я убираю волосы за ухо и жду его ответа.

– Ну… я уверен, что рассказал бы тебе обо всем до того, как это зашло так далеко. Я всегда хотел сказать тебе. Каждый раз, когда я видел вас вместе, я хотел, чтобы тебе все стало известно. – Он нервно сглатывает. – Ты должна это знать.

– Я и так знаю, – едва не шепотом отвечаю я, и он продолжает:

– Мне хотелось бы думать, что ты могла меня простить, расскажи я тебе обо всем раньше, и я приглашал бы тебя на свидания, настоящие свидания, в кино или все такое, и это было бы здорово. Ты улыбалась бы и смеялась, а я не стал бы злоупотреблять твоим доверием. И я представляю, что со временем ты влюбилась бы в меня, как ты влюбилась в него, и в свое время мы дошли бы до… и я никому не стал бы об этом рассказывать. Я ни с кем не поделился бы никакими подробностями. Черт, да я бы даже перестал общаться с этой компанией, потому что хотел бы проводить с тобой каждую секунду, слышать, как ты смеешься, когда тебя что-то действительно веселит… Это другой смех, не похожий на обычный. По нему я бы понял, сумел ли я на самом деле рассмешить тебя или ты смеешься лишь из вежливости.

Он улыбается, и мое сердце начинает бешено стучать.

– Я бы ценил тебя и не стал бы тебе лгать. Я не стал бы насмехаться над тобой в кругу друзей или обзывать тебя. Меня не волновало бы, что обо мне подумают другие, и… и… думаю, мы могли бы быть счастливы. Ты могла бы быть счастлива – всегда, а не время от времени. Я иногда думаю…

Схватив Зеда за воротник куртки, я перебиваю его и прижимаюсь к нему губами.