— Если конец света и впрямь настанет, какая разница, сделаю я свою работу или нет? Все равно я умру вместе с остальными. Первоапрельская шутка, запоздавшая на два дня.

— Это не шутка, — сказала Лакшми. — Железный век кончится. Это значит, что мир, который мы знаем, больше не будет существовать. Останется лишь несколько человек. Так решил Калки.

— Останется лишь несколько… — Даже сейчас эта фраза звучит и звучит у меня в голове. Это был первый намек. Я продолжала удить рыбку в мутной воде. — Если кто-то выживет — значит, радиоактивности не будет. Пламя не будет ядерным.

— Какое пламя?

— Я думала, что век Кали закончится в пламени.

Но Лакшми не клюнула ни на этот крючок, ни на все последующие. Она просто сидела на подушке и ждала.

— Если твои слова — правда, мне бы хотелось выжить. Естественно. Но я не верю в конец света. Все всегда продолжается. Меняется — вот и все. Сколько Калки будет платить мне, если я стану его личным пилотом?

— Сколько захочешь.

— А после третьего апреля контракт будет действителен? — слегка пошутила я.

— Да, — ответила Лакшми. И, как позднее оказалось, тоже пошутила.

На этом разговор закончился.

Мы вместе спустились во двор, где началась съемка. Уоллес и продюсер стояли у алтаря и делали какие-то заметки. Рядом с ними стоял дизельный генератор. В прошлом феврале повсюду были проблемы с энергией.

— Где Калки? — спросил продюсер.

— Гримируется, — ответил телеоператор. Он смотрел в видоискатель на дверь, из которой должен был появиться Калки. — Будет здесь через минуту. — Оператор был высоким, ярким блондином примерно моего возраста или немного младше. На нем были очки в роговой оправе и красно-бело-синие кроссовки. У него были большие красные руки. Я помню все случившееся в тот день. Крупным планом. Наплывом. На широком экране. Со стереофоническим звуком. Я вспоминаю детали не нарочно. Они вспоминаются сами. Я их просто записываю.

Включили освещение. Красная кирпичная стена ашрама засияла. Звукооператор расставил микрофоны, а потом начал крутить верньеры записывающей аппаратуры. Я повернулась к Лакшми, собираясь сказать, что уже встречалась с телеоператором. Но Лакшми исчезла. Она приходила и уходила незаметно. Майк Уоллес откашлялся.

Дверь рядом с алтарем открылась, и на яркий свет вышел Калки. Все перестали разговаривать, двигаться… и дышать? Мгновение он стоял на пороге. Его желтые одежды казались огненными. Его глаза пугали, и виной тому была не их поразительная синева, но зловещее свойство не отражать, а производить свет.

— Пранам, — сказал Калки. Он сделал жест рукой, и блики от рубина на браслете полетели во все стороны, как обещание пламени.

Уоллес подошел к нему. Они говорили вполголоса. Я пыталась прислушиваться, но ничего не слышала. Затем телеоператор сказал:

— О’кей. Все по местам.

Калки вернулся в ашрам, и между дверью и камерой встал человек с «хлопушкой».

— Начали! — скомандовал телеоператор.

Человек с «хлопушкой» произнес уверенным, хорошо поставленным голосом:

— Интервью с Калки. Конец света. Дубль один. — Затем человек отошел в сторону, и в освещенное пространство вступил Уоллес.

— Выход Калки! — крикнул оператор.

Дверь открылась. Калки снова застыл на пороге. Снова сказал «пранам». Снова вспыхнул рубин. И его глаза снова казались источником света.

Калки сел на алтарь, а Уоллес — на поставленный рядом табурет. Началось интервью. К несчастью, я не слышала ни одного слова. Могу сказать только одно: Калки был спокойным и безмятежным, а Уоллес — очень скованным. Впечатление было такое, словно какой-то озорной декоратор поместил рядом с золотым Буддой деревянного индийца.

Съемка закончилась. Калки и Уоллес ушли в ашрам. Я собралась искать Лакшми, но тут оператор повернулся ко мне и сказал:

— Привет, Тедди! Помните меня? Я был техническим директором шоу Майка Дугласа. В Филадельфии, помните?

Я помнила. И опять растаяла. Сейчас я думаю, что тогда в Катманду у меня был нервный срыв. Сначала Лакшми. Потом Джеральдина. А сейчас мужчина в роговых очках и красно-бело-синих кроссовках. Семь лет назад я поболтала с ним каких-то пять минут, когда была в Филадельфии, рекламируя «За гранью материнства». А теперь мы снова были вместе на крыше мира, и я таяла, как масло на огне.

— Тогда я здорово пил, — заявил телеоператор. Хотя я проявляла к нему только вежливый интерес, он наверняка ощущал мою взвинченность — точнее сказать, вожделение. Я пыталась не завыть, а он продолжал гудеть: — Чуть не потерял работу. Пегги ушла от меня. И детей забрала. Теперь я — член общества анонимных алкоголиков. — Все это время он пожирал меня алчным взглядом. Это тут же оттолкнуло меня. Неправда, что синица в руках лучше журавля в небе. — Я читал ваше первое интервью с Калки. Это было замечательно. Но в Си-би-эс здорово расстроились. Они должны были быть первыми. Знаете, чего мне здесь не хватает больше всего? Пива. Хорошей кружки пива. Забавно. Я никогда не пил пива, пока не стал анонимным алкоголиком.