Я не позволю себя фотографировать, вновь и вновь повторяла себе Лу. И снимать для телевидения, разумеется, тоже — это еще хуже.

Она так и скажет этому парню из "Пари-Матч": не снимайте меня. Вы не имеете права снимать меня без моего согласия, а я вам запрещаю. Я вам все расскажу, вы — первый, кому я рассказываю, разве этого недостаточно?

Нет, наверняка ответит он. Мы обо всем договорились, я должен вас снять. Нет съемки — нет денег. Индеец придет в ярость. Ей не поздоровится.

Но она будет твердо стоять на своем, она не желает, чтобы ее снимали, и точка. Эта мысль поглотила ее целиком; Лу больше не было, только одна мысль пульсировала в темноте.

Они остановились еще раз, надолго. На этот раз крышка багажника открылась. Опять этот чертов лес, тупик, съезд с дороги. Темнело. Пахло листьями и мокрой землей. Индеец не включил фары — или погасил их, заглушив двигатель.

Он развязал руки Лу и помог ей сесть. Посмотрел на нее как-то по-особенному, раньше он так не смотрел.

— В чем дело? — спросил он.

— А что? — в свою очередь спросила Лу, вылезая из багажника. — У меня что, круги под глазами? Я бледная?..

— Не говори так громко, — сказал механик. — Есть хочешь?

— Не знаю, — сказала Лу. — Я уже ничего не знаю.

Она села на землю, прислонилась спиной к дереву. Индеец протянул ей треугольный сэндвич в легкой пластиковой коробке. Она его не взяла. И начала говорить глухим голосом, сбивчиво:

— Вот что, я вам уже сказала, я не хочу, чтобы меня фотографировали. Потому я и пряталась с самого момента аварии — я не хочу. Ни съемок, ни фотографий. Видеть, как газеты обсасывают твою жизнь, видеть свои фотографии в витринах киосков, повсюду натыкаться на свое имя, смотреть, как вытаскивают наружу то, что ты пытаешься скрыть, — это все равно что быть изнасилованной.

Индеец присел рядом с ней на корточки, его лицо было в тени.

— Выпей чуть-чуть, — сказал он, протянув ей бутылку, которую она тоже не взяла. — Ты необычная девушка. Я бы даже сказал, что ты не из сегодняшнего мира. Все только спят и видят, чтобы их показали по телевизору и напечатали в газете их фотографию. Есть и такие, которые готовы за это заплатить, а ты…

Лу перебила его:

— Для меня это все равно что умереть. Вывернуть душу, опустошить себя. Я не хочу.

— Замолчи, — сказал Индеец. — Ты сама себя накручиваешь. Нам обоим нужно успокоиться, осталось продержаться еще сутки.

— Успокоиться? — Лу охватил истерический смех, до икоты: — И в самом деле, что тут такого: ну похитили, угрожали, связывали, возили в багажнике? Ну потеряла ты все и вынуждена сматываться за границу!

И глухим, безжизненным голосом, сбивчиво:

— Я не хочу до завтра валяться в багажнике, я не хочу снова туда, у меня на спине не осталось живого места, я схожу с ума, скоро я начну орать и не смогу остановиться, мне необходимо принять ванну, вымыть голову, я грязная, разбитая, я не могу встречаться с журналистом в таком виде…

— Хорошо, — сказал Индеец. Он положил руку на затылок Лу и потрепал ее по голове, как ласкают лошадей и детей.

Лу отдернула голову, он убрал руку.

— Хорошо, — повторил он. — Я найду тебе какую-нибудь хату. Примешь ванну, выспишься.

Он поднялся:

— Ясное дело, если мы возвращаемся в цивилизацию, ты должна держать себя в руках. Сможешь?

И не дожидаясь ее ответа:

— Давай садись вперед.

Уже было совсем темно. Открывшаяся дверца осветила кусочек леса.

— Это в последний раз, — сказал Индеец, связывая руки Лу. — Предпоследний, — поправился он.

Покорно, не дожидаясь его приказаний, Лу откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. Кукла, повторяла она про себя. Тряпичная кукла. Жалкая тряпка.

*

Должно быть, она задремала — впрочем, какая разница: дремать, повиноваться, сидеть взаперти в темноте, закрывать по приказу глаза. Она вдруг поняла, что машина остановилась, и подняла голову.

Индеец смотрел на нее. Давно ли он так стоит? — спросила она себя.

Они находились на какой-то кривой полутемной улице. Лу не смогла бы сказать, был ли это пригород Парижа или один из его отдаленных кварталов. Или окраина другого города? Однако что-то говорило ей: нет; по каким-то неуловимым признакам она догадалась, что это Париж.

Метрах в десяти от машины, на другой стороне улицы, вертикальная неоновая вывеска гласила: "Отель".

— Я выйду из машины и открою тебе дверь, — сказал Индеец.