Критон строптиво молчал.

– Трудно возражать тебе, но я все же возражу, - нарушил тишину Антисфен.
– Жизни своей ты противопоставляешь достаток и безопасность семьи. Жизнь - больше.

– Боюсь, Антисфен, в данном случае моя смерть нужнее моей жизни.

Аполлодор, вывернувшись из-под руки Сократа, пылко воскликнул:

– В этом ты никого из нас не убедишь!

Но Сократ твердо сказал:

– А я попробую. Смерть не всегда враждебна жизни. Разве не помогает нередко смерть большему совершенствованию жизни? Не бывает ли так, что смерть становится родительницей высочайших духовных ценностей? Ну, любители философии? Или я ошибаюсь?

Они не могли не признать этой истины, проверенной историей и вновь и вновь подтверждаемой современностью. Но они решили бороться за жизнь Сократа до последнего. Зашумели.

Критон, раздраженный сопротивлением Сократа, закричал на него:

– Какая в том логика, Сократ, что ты добровольно покоряешься неправому суду?!

Остальные шумно его поддержали. А Критон торопился высказать свое возмущение:

– Теперь один ты можешь исправить несправедливость, совершенную над тобой, - кто другой в состоянии это сделать?

– Продолжай, Критон, - попросил Сократ.
– По-моему, твоя речь не окончена.

Критон, нервничавший больше самого Сократа, словно это ему грозила гибель, не сразу сообразил, что сказать еще.

– Да помогите же мне кто-нибудь уломать этого упрямца!
– взорвался он наконец, кинув взгляд на Платона.

Тот побледнел.

– Афинские законы священны для каждого гражданина, - медленно выговорил он.
– Каждый обязан чтить их и подчиняться им. Но ведь тут были не законы тут были люди, стремившиеся уничтожить Сократа! И теперь не нам - ему самому решать эту дилемму.

Критон расслышал какой-то шорох за дверью, выглянул - кто там? Это был тюремщик, который должен был облегчить побег.

– Он что, не соглашается?
– шепотом спросил тюремщик Критона.

– Согласится - он только исследует дело...

– То-то же... такой мудрый человек...

– А ты что здесь делаешь?

– Сторожу. Очень уж вы шумите. Коли что - я вас сразу предупрежу.

А в камере звучал мелодичный голос Сократа, страстный, покоряющий:

– Ага, законами вооружились... Вы, живые, вы, которые хотите жить, - он повернулся к Платону, - вы не должны восставать против законов. Не буду восставать против них и я. Но если сегодня мы придем к выводу, что лучше мне подчиниться законам, то именно моя смерть заставит, во-первых, изменить их, а во-вторых, создать такие условия, когда невозможно будет ими злоупотреблять. Меня судила гелиэя, которая вместе с тем - высший суд, и мне уже не к кому обращаться: так вот, если приговор мне будет приведен в исполнение, судьи и знатоки права под давлением общественного мнения пересмотрят законы и, найдя в них изъяны или недостатки, предложат народному собранию новые, более совершенные законопроекты. Так?

Никто не возразил. Сократу стало жалко Платона.

– Видишь, видишь, мой мальчик, ты сам, да еще с каким рвением, придвинул ближе ко мне чашу с цикутой...

Платон покраснел; но он еще не сдавался.

– Ради усовершенствования законов пускай другие, не ты, играют роль жертвенного барана!

Остальные накинулись на Сократа:

– Ты не должен жертвовать собой, дорогой, милый!

– Просим тебя! Думай больше о себе и о нас!

– Не огорчай нас - у тебя осталась только одна ночь!

– Клянусь псом, это вы меня огорчаете!
– вскипел Сократ.
– Сикофанты расползлись по всему городу, я просто чую, как они обнюхивают даже стены моей тюрьмы, словно собаки! Моя судьба уже решена, но не ваша! Вся моя жизнь определяет и ее завершение. Хорошо ли будет, если вы, самые близкие мне, безрассудством своим собьете меня с пути перед самой целью? Значит, я должен принять от вас сомнительное благодеяние и допустить, чтоб вас из-за меня притянули к суду? Часть за частью отдавал я себя вам, чтобы вы в свою очередь часть за частью передали меня другим... Будьте же мудры! Не нам же вредить друг другу! Ведь мы любим друг друга, и должны больше всего любить именно в эти тяжкие для меня и для вас часы...

К тюремщику, стоявшему у самой двери в камеру, подошла Мирто. Он сказал ей:

– Сейчас я тебя к нему не пущу.

– Но у него кто-то есть, я слышу голоса... Или он сам не хочет видеть меня сегодня?

– Такой у меня приказ. Больше тебе нечего знать.

– А попозже - можно будет?
– Мирто протянула ему на ладони свою пряжку, чтобы он рассмотрел, как она красива.

Тюремщик крепко сжал ее ладонь, чтобы не видеть драгоценной вещицы.

– Не возьму. От тебя - не возьму!

– Скажи по крайней мере, добрый человек, когда мне можно будет войти?

– Сначала там должны кончить.

– О чем там говорят?

– Не знаю, - уперся тюремщик.

– Но ведь ты слушаешь у двери.

– А я не разберу, о чем там толкуют.
– Он хотел и не хотел выкрутиться.

– Позволь и мне послушать! Я всех их знаю лучше тебя.
– И Мирто сделала шаг, чтобы встать рядом с ним.
– По их речам я скорей пойму...

– Прочь! Отойди, говорю, от двери!
– прикрикнул на нее тюремщик.
– Вон лавочка. Садись и сиди. А будешь приставать - посыплешь восвояси!