И вдруг Сократ вспрыгнул на камень и, перескакивая с глыбы на глыбу, промчался через двор, распахнул калитку с криком:

– Критон! Симон! Киреб!

И застыл на месте.

Ибо стоят за оградой все они - Критон, Симон, Киреб, Пистий, Ксандр, Лавр... Изумленно смотрит на них Сократ, никак не опомнится от неожиданности. Заметил потом: смеются глаза Критона - и разом все понял. Забушевал:

– Шуты! Комедианты! Разыгрывать меня вздумали?! Тыкать, как котенка носом в молоко, чтоб пил? Смеешься надо мной, Критон, что теперь я лакаю как оглашенный?

– А разве плохо вышло? Я, да и все мы, тоже сегодня сказали "хотим"! Вот и захотели!
– уже в полный голос смеется, Критон, и вторят ему друзья.

Глаза Сократа мечут молнии:

– Бездельники! Шалопаи! Негодники! Значит, Сократ уже не Сократ? И даже не афинянин? Да разве оглох я на оба уха! Даже по ночам чудится мне - кто-то зовет... Тот же голос, который запретил мне похоронить себя здесь...

Пылают глаза Сократа, кровь прилила к щекам, поднялись руки. А голос? Это опять его прежний мелодичный, красивый, звучный голос, ясный, в нем жар и ветер, в нем - Зевсовы громы:

– Хотите подсказывать мне, как школяру? Клянусь всеми демонами - я сам лучше всех знаю, кто меня зовет! Мои Афины меня призывают!

Критон усмехнулся и произнес с невинной простотой:

– Потому-то мы тебя и поджидали - пойдем с тобой.

– Так чего же мы тут торчим? Скорее в город, хочу наконец приветствовать мои Афины!
– Он вдруг рассмеялся.
– Ну и подцепили же вы меня на крючок - это меня-то, который и сам любитель закидывать удочки!

Двинулись все вместе.

– Эй, Сократ!
– окликнул его Пистий.
– А дверь не запрешь?

– Зачем? Воры ко мне не явятся. А время не ждет!

ИНТЕРМЕДИЯ ПЕРВАЯ

"Протекло четверть века. Сорокапятилетний Сократ забыл Коринну и влюбился в Ксантиппу, юную дочь гончара из дема Керамик..."

Рывком распахнулась дверь, и в мой кабинет вошел Сократ.

– Вхожу без предупреждения, ибо в прихожей нет раба, который оповестил бы тебя о моем появлении, к тому же я возмущен...

Я притворился, будто не расслышал его последних слов, и со всем пылом приветствовал дорогого гостя.

Но старый философ, не слушая меня, сердито продолжал:

– Мало о ком столько написано за все эти столетия, как обо мне. Один мне рукоплещет, другой свистит и топает ногами, как плохому миму. Тот превозносит, этот ругает... Клянусь псом! Можешь ли ты разобраться во всем этом, если вдобавок сам-то я ничегошеньки не написал?

– Потому я и радуюсь так, Сократ, что ты посетил меня...

– Погоди! Когда я узнал, что ты собираешься писать обо мне роман, да когда объяснили мне, что такое роман, в котором автор якобы имеет право по своему произволу...

– Ну, не совсем, - попытался я возразить, но Сократ не дал мне договорить.

– ... Я сказал себе: присмотри-ка за ним, ступай побеседуй...

– Ты не представляешь, как я этому рад.

– Но сначала я буду ругать тебя! Я возмущен!

– Чем, дорогой Сократ?

– Я ведь слышал, как ты тут разговаривал сам с собой...

– Приношу свои извинения - дурная привычка...

– Э, у меня она тоже была, - отмахнулся Сократ.
– Но к делу. С тем, что ты написал обо мне до самого того момента, когда позвали меня мои Афины и я во главе товарищей помчался на агору, я согласен. Но в самом начале второй части - какая ошибка! Будто я забыл Коринну! Откуда ты это взял, гипербореец? Никогда! Ведь то была моя первая настоящая любовь, а она не забывается. Правда, она отравила даже мое искусство... Жизнь перестала меня радовать, обещание изваять Харит для Пропилеев меня тяготило. Однако время рассекает гордиевы узлы лучше всякого меча. Я чувствовал, что и теперь Коринна - больше моя, чем этого зловонного красильщика. Он впряг ее в работу, словно пятого своего раба, а я видел в ней богиню. Да не одну - трех богинь сразу! Причем видел я ее такой в тот миг, когда она была прекрасней всего, и такой она останется во мне навсегда.

– Ты и вознес ее такой над Пропилеями!

– Да - но ты не знаешь, как далеко было до этого, когда я вернулся с военной службы. Фидий похвалил мои рисунки: да, да, мило, мило - слышать его похвалу мне было приятно, ведь рисовал-то я скорее сердцем, чем рукой, - но тут же он заявил, что фриз может подождать, и ну гонять меня, как борзая лисицу!

Сократ поднялся с кресла, прошелся по кабинету своей утиной походкой; босые ступни его грузно шлепали по паркету, плащ развевался на ходу. Он грыз семечки, сплевывая шелуху в цветочные горшки на подоконнике. Глянул на меня своими выпуклыми глазами:

– Видел бы ты, как гонял меня Фидий! Говорил: хочешь быть скульптором будь настоящим! Не просто каменотесом - художником! Ох, и труд же был - без конца единоборствовать с камнем... А тогда для этого было столько возможностей - тучи мраморной пыли стояли над Афинами...

– О каких возможностях ты говоришь, дорогой Сократ?

– Клянусь псом! Вспомни только: после нашей победы над персами на Кипре, под Саламином, вдруг мир, конец персидских войн. В силах ли ты представить себе, что это значило для Афин? Владычество над морем, над островами, портами, морская торговля, богатство!