Шрифт:
Сократ воздел руки:
– Клянусь Герой, я разделяю с тобой это опасение, мой милый! Боюсь - не избрали бы Алкивиада стратегом слишком рано... Ты говоришь - муж. Да, ему тридцать один год. Но в нем столько еще милой детскости и наивной игривости... Взгляни на него - увидишь лицо, сияющее счастьем и любовью...
Критий до крови закусил губу.
– Почему ты смотришь на меня так пристально, Сократ?
Тот снова поднял руки и дал им опуститься на стол:
– Думаю об Алкивиаде - вот и смотрю на тебя, который о нем говорит.
– И видишь, что мое лицо не сияет счастьем и любовью, - вызывающе сказал Критий.
– Кивни же, кивни! Не бойся меня. Скажи правду! Я отталкиваю всех... Даже этот молокосос Эвтидем меня не любит. Ни из приличия, ни из вежливости не обнаруживает ко мне расположения - ни в какую! Нет в Афинах никого, кто любил бы меня, когда рядом ослепительный Алкивиад...
В эту минуту Сократ понял, как чужд ему, как далек от него этот человек, горький словно полынь.
– Этого нам не изменить, милый Критий. Это дело натуры... Людям всегда больше нравится лицо, озаренное любовью и приветливостью...
– Чем то, на котором написаны ненависть и угрюмость...
– Зачем такие резкие слова?
– Они - сестры тех, что сказал ты.
Сократ подумал: эта ненависть теперь и ко мне... Нет, не только теперь. Давно уже. И стало ему неприятно быть рядом с человеком, у которого ненависть уже не только в сердце, но и на устах.
– Мы забываем пить, - сказал он, наполняя обе чаши; потом мягко обратился к собеседнику: - Видишь ли, Критий... Я ведь учил вас обоих одинаково...
– Нет!
– вырвалось у Крития.
– Его - больше!
– Он сам большему научился у меня. Быть может, и тому, как привлекать к себе людей.
– Сократ пригубил вино, слегка причмокнул.
– В сущности, сегодня мы все время говорим об Эроте: о любви человека к человеку, к женщине, к любимцу. Кстати, отнюдь не все Афины любят Алкивиада, это преувеличение. Гнев овладевал Сократом.
– Достаточно наберется таких, кому он противен до глубины души. Но он, невзирая на это, ни на кого не давит; ты же, Критий, видишь, что Эвтидем тебя отвергает, но пользуешься всяким случаем потереться об него, как свинья о забор...
Критий опешил. Сжал руками доску стола, глаза его налились кровью. Поджав губы, он заговорил ядовито, злобно:
– Наконец-то, Сократ, искреннее слово! Я давно понял, что ко мне ты испытываешь не те чувства, что к остальным ученикам, и в особенности к Алкивиаду...
Сократ хотел что-то сказать, но Критий резко перебил его:
– Я еще не кончил! Особенно к Алкивиаду, в которого и ты влюблен. Молчи! Я знаю. Вот почему ты его - хотя он моложе меня - выпестовал и поставил на то место, где должен был стоять я!
– Выпестовал, милый Критий, не отрицаю. Но - поставил на какое-то там место? Так может сказать лишь тот, кто сам в душе насильник. Молчи теперь ты! Кто знает, быть может, и ты когда-нибудь станешь стратегом - тогда я пожелаю тебе допускать насилие единственно словом и единственно ради доброго дела.
– Сократ вздохнул.
– Ах, если б мог я провидеть будущее - что каждый из вас двоих принесет нашей родине?!
– Ты часто говоришь как провидец, а мое и Алкивиада будущее видишь недостаточно ясно?
Сократ встал.
– Будущее таит в себе чудеса красоты и блага, но творцы их - те, кто обращает к нему свое воображение, свою фантазию, смелые помыслы, поэтическую образность...
Поднялся и Критий.
– Но из нас двоих разве не я - поэт?
– Гордой поступью он двинулся к калитке и там еще обернулся.
– Мне больше нечего искать у тебя, Сократ, если ты видишь во мне свинью. Наш диалог пока закончен.
Когда Критий ушел, над оградой появилась взъерошенная голова Симона.
– Опять подслушивал?
– укоризненно спросил Сократ.
– Да? И что скажешь?
– Оба они одинаковые - равно страстные, упрямые, неукротимые...
– Спасибо за ободрение, - иронически молвил Сократ.
17
Над Грецией - одно небо, голубое, как цвет василька, один свет прозрачнейшее сияние; один у Греции Олимп, населенный народцем богов и богинь, которые все пропахли человечьим духом, как морской причал - запахом рыбы. Одни Дельфы в Греции, которым открыто будущее. Один язык в Греции - в нем так мало различий, какую область ни возьми, - но нет у нее единой идеи, одной общей цели.