– Клянусь дубинкой Геракла, многовато!
– удивился Эврипид.

– А я только начинаю, - возразил Сократ.
– Ты вступаешься за права женщин и защищаешь их от мужчин. Этим ты восстановил против себя всех, кто не настоящий мужчина, а ведь есть и такие.

– И женщин тоже!
– со смехом подхватил Эврипид.
– Обо мне толкуют, будто я после двух неудачных браков стал женоненавистником.

– А то, что ты принижаешь роль рока?
– продолжал Сократ.
– Думаешь, дорогой, людям нравится, что ты делаешь их самих ответственными за поступки, лишая возможности все сваливать на Мойр или Ананку?

– Это, безусловно, неприятно людям, согласен. Но как же они не сообразят: почему, когда они поступают дурно, осуждают вовсе не рок, а их самих?
– усмехнулся Эврипид.
– Но не пугай меня больше, лучше выпьем.

– О почтенный поэт, это еще не все. Самое худшее, что ты натворил и теперь творишь в своих "Троянках", я оставил под конец.

– Ладно, добивай меня, - наморщил лоб Эврипид.

– Так слушай же о самом позорном: о рабах ты отзываешься как о людях! По-твоему выходит, что раб может быть нравственно выше свободного. Ужас! Ты - философ на сцене, позор! Ты - ученик Анаксагора! Друг Сократа! Трижды позор!

– Довольно! Довольно! Довольно!
– закричал Эврипид, махая руками.
– Я раздавлен. Я пропал. Но отдаешь ли ты себе отчет, Сократ, что ко всем моим преступным грехам причастен и ты?

Сократ попытался изобразить сокрушение, и получилась такая гримаса, что Эврипид расхохотался.

– Клянусь всеми псами! Вон и он наконец хохочет от души! Слава тебе, брат!
– обрадовался Сократ и поднял чашу.
– Отливаю Аиду, чтоб он не слишком мучил в Тартаре нас с тобой за наши грехи, и пью за то, чтобы общие наши грехи росли как грибы после дождя!

Поднял чашу и Эврипид.

– За это, дорогой Сократ, следует не просто выпить, а прямо-таки напиться! Ах ты коварный! Я уже трепетал, что ты посоветуешь мне бросить писание!

– Да разве я на такое способен?
– возмущенно вскричал Сократ.
– Тогда бы позволительно было подумать, что по дороге сюда меня забодала пестрая корова! Впрочем, - уже веселее закончил он, - я ведь сызмальства несколько тронутый...

Они вернулись к "Троянкам". Эврипид прочитал то, что успел написать.

Сократ подумал и сказал:

– Хочешь знать мое впечатление? По-моему, самый сильный образ у тебя Андромаха, то место, когда ее сына Астианакса собираются сбросить со стен завоеванной Трои, и еще - царица Гекуба, когда ее принуждают отдать милую дочь Кассандру в наложницы Агамемнону. Вот явление с царем Менелаем и его блудливой женой Еленой я хотел бы послушать еще раз.

– Хорошо.

– А заключительная сцена? Ты уже думал о ней?

Эврипид невольно перевел взор на северо-восток, в том направлении, где стоял когда-то могучий фригийский город Троя.

– Примерно так: Троя горит. Греческие воины тащат связанных троянских девушек и женщин к кораблям, которые увезут их в неволю. Их плач, руки, воздетые к небу, озаренному багровым отсветом пожара... Гигантское пламя, грозная стихия - и страдание женщин и детей, образ ужасов, которые несет с собой война для беззащитных и невинных...

– Отлично, Эврипид! Мне это очень нравится. У тебя великолепный размах!

– Придешь в следующий раз - все это будет уже на папирусе.

Они поднялись, пошли к дому. Эврипид помрачнел.

– Только, пожалуй, афинский народ освищет эту трагедию. Я изобразил там греков варварами в сравнении с троянцами, и вся пьеса направлена против войны, тогда как Афины, по-моему, к войне-то и готовятся.

– Ты не ошибаешься. Война вот-вот разразится.

Они проходили через оливовую рощу, и Сократ, словно бы этим меряя время, заметил:

– Оливки начинают наливаться...

– Ты боишься за Алкивиада?
– спросил Эврипид.

– Боюсь Алкивиада, - ответил Сократ и надолго замолк.

Солнце закатывалось в серебре. Скоро ляжет роса. С холма протрубили в бычий рог - сигнал пастухам гнать стада в загоны.

– Сегодня же вечером принеси жертву Пану в благодарность за погожий день, хозяин, - сказал Сократ и добавил с улыбкой: - Только сушеные фиги припрячь для своего друга Сократа. Для Пана ты, конечно, найдешь что-нибудь другое...

Усмехнулся и Эврипид:

– С удовольствием обделю бога ради тебя.

Подошли к дому; Сократ обнял друга и сел в повозку, запряженную парой мулов, - она отвезет его к пристани.