Помолчали, освежаясь сочными персиками. У Ферамена сорвалось:

– Алкивиад - страшная сила...

– Бедняга, - лицемерно пожалел брата Критий.
– Он слаб, если подумать, что он хочет поднять Афины. Как их поднимешь, когда на них висят сотни тяжелых гирь - голодные, бездомные, ненасытные глотки...
– И он сам пренебрежительно засмеялся вместе со всеми.
– Клеонт протянул черни палец и сразу пришлось платить присяжным в гелиэе за безделье по три обола вместо двух. Того и гляди, голодные поднимут вопль, требуя четвертый обол, а где возьмет их мой бедный братец, если он хочет строить новые корабли, увеличивать численность войска, вооружения - да я уже прямо вижу, как у него от всего этого раскалывается голова!

У Писандра от смеха заколыхался живот.

– Когда захватим власть, у нас-то голова раскалываться не будет! Первым долгом прекратим расточительную выплату лодырям и голодранцам, а наш Антифонт объяснит им, что для них же лучше не получать эти три обола, чем получать.

Взрыв хохота - пламя в светильниках заметалось и чуть не погасло.

Ферамен сказал:

– Естественно! Кто же лучше всего разобъяснит им это, как не всеведущие софисты!

С улицы донеслись веселые крики. Отблеском факелов озарились высокие проемы в стенах, и имя Алкивиада то и дело вторгалось сюда, словно толпа бросалась камнями.

– Чернь тащится по домам с пира. Уже все кости обглодали, - с отвращением проговорил Аспет.
– А знаете, уважаемые друзья, разумнее всего не желать никакой войны. Сколько рабов опять перебежит к противнику...

Писандр насмешливо прищурился:

– То-то я ждал, когда же ты, милый Аспет, подашь голос! Еще бы - ты загребаешь огромные деньги, отдавая свору своих рабов внаем на рудники, вот и боишься: вдруг да сбежит голов с полсотни!

– А что же мне, даром их отдавать? Может, ты так поступаешь?
– довольно миролюбиво возразил Аспет, мысленно обругав Писандра: "Проклятый брюхан, сам-то из всего выжимаешь куда больше, чем все мы, вместе взятые! Мы еще не на коне, а ты уже фараона из себя корчишь и чтоб мы тебе кланялись".

Писандру не нужно было услышать эти слова - он и так понял.

– Не сердись на меня, дорогой друг. Я пошутил. Но хочешь говорить серьезно - давай. Даже если долго не будет войны, то есть если Афины будут гнить, как стоячее болото, целых полвека - а так это себе представляет Никий, - то все равно рабов у нас будет чем дальше, тем меньше. Эти говорящие машины страшно невыносливы - чуть что, заскрипит в них - и конец! Победоносная война доставит нам новых рабов. Их станет опять сколько надо, но тогда наше дело проиграно. Вполне ли ты предан ему, Аспет?

– Я? До смерти!

– Прости, дорогой Писандр, - вмешался Антифонт, - что я перебиваю вас и осмеливаюсь досказать за тебя твою мысль. Хуже всего для нашего дела победоносная война; и, наоборот, война проигранная лучше всего: она даст нам возможность...

– Умолкни, дорогой, - строго прервал его Писандр.
– Больше ни слова!

Антифонт наклонился к нему:

– Скажи, друг, не играем ли мы тут собственными головами?

Писандр мило ему улыбнулся:

– Спарта знает о нас - и она недалеко.

ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ

Конечно, лучше не держать в селенье

льва - но, уж коль держишь, не перечь

ему ни в чем!

Аристофан

Я как раз дописывал сцену пира в садах Алкивиада, когда ко мне вошел смеющийся Сократ.

– Вижу, вы в хорошем настроении, - встретил я его.

– Ты все говоришь со мной, будто я - два или три человека, - напустился он на меня.
– Вот странная манера! Но я пришел рассказать тебе кое-что веселенькое.

Он уселся в кресло, удобно вытянул свои босые ноги и начал:

– Держал семь пар коней. На это способны и другие эвпатриды, подумаешь ты. Конечно. Но - каких коней! Однажды в состязании четверок он взял все три награды...

– Кто, прости?
– недоуменно спросил я.

Сократ выкатил на меня глаза:

– Как кто? Вот вопрос! Алкивиад, конечно. Разве в те поры говорили о ком-либо другом? Можно ли было в Афинах говорить о ком-то еще?

– О тебе, Сократ.

– Да, - согласился он.
– Потому, что Алкивиад был моим любимым учеником, и еще потому, что тогда у меня родился сын.

– Лампрокл, - поспешил я показать свою осведомленность.

– Так. А знаешь ты смысл этого слова - Лампрокл? Не знаешь. Оно от двух слов: lampas, то есть "факел", и lampros, что означает "блистательный". Сократ рассмеялся.
– Мне нравился "факел", Ксантиппе "блистательный", вот мы и договорились. Лампрокл был славный мальчуган. От матери взял красоту и красноречие, от меня... что же от меня? Ей-богу, ничего, разве что привычку шататься по городу - но, конечно, без моей страсти к повивальному искусству и к игре в творца и усовершенствователя человеческих душ.