Девчонкам попало, однако ребят не выдали. Те заговаривали, как ни в чем не бывало, однако девчонки решили: бойкот. Не разговаривать, не общаться, глядеть сквозь. Вот так! Пусть предателям будет стыдно.

– Его там не было, - сказала наконец Дина.

– Мало ли что!
– Света опять уселась на ее постели.
– Тут дело принципа.

Дина молчала.

– Лично я ничего в нем не нахожу, - поджимая губы, сказала Света. Чересчур он выставляется. Большим умником себя имеет!

– Что ему, дурачком прикидываться?

– Ну, я не знаю.
– Света на цыпочках отправилась к своей кровати, прошептав напоследок: - Будет бойкот насчет Маратика, будут и "звуки животных", ясно?

Какой тут бойкот? Назавтра они начали репетировать сцену из "Отелло". Марат пришел с толстым темно-коричневым томом и спросил:

– Ты вообще-то читала?

– Вообще-то нет, - призналась Дина.

– Ладно, темнота, - махнул он рукой с видом превосходства.
– Слушай.

И начал читать. Сказать честно, большого удовольствия Дина не получила. Как-то все эти страсти проходили мимо. А тут еще лезла малышня, жаждущая поиграть в настольный теннис, - на террасе стоял теннисный стол.

– Да ну их, - сказал Марат.
– Пошли на природу.

В дальнем конце лагеря стояла хозяйственная пристройка без окон. Скрывшись за пристройкой, они перелезли через забор и пошли в лес. Ушли недалеко, сели на толстом спиленном дереве, и Марат снова стал читать.

Солнце светило сбоку; Дина щурила глаза - ресницы, просвечивающие на солнце, казались золотистыми мохнатыми метелками. Она почти не слушала текст - все было ясно и так, - слушала лишь голос Марата.

Читал он с выражением и даже с мимикой. Жалко, конечно, было Дездемону. Впрочем, не очень: чересчур уж она была безответная. Таких людей и жалеть не хочется. Отелло, конечно, самодур. Короче говоря, с ними все ясно. Однако Дина готова была слушать пьесу еще раз с самого начала, и еще, и еще...

Назавтра начали репетировать. Здесь же, на бревне. Дина сначала стеснялась, краснела, мямлила или, наоборот, частила, словно горохом сыпала, лишь бы быстрее закончить.

– Актерский зажим, - хмурясь, изрек Марат. И приказал Дине пройтись вприсядку вокруг их дерева, напевая "цыганочку".

– Зачем?
– удивилась Дина.

– Система Станиславского, - коротко объяснил Марат.
– Отвлекает и снимает зажим.

И все последующие репетиции начинались с того, что Дина, напевая "цыганочку", отправлялась на карачках вокруг дерева. Зажим действительно снимался, однако на всю репетицию Дина заряжалась смешливым настроением и фыркала в самых неподходящих местах.

В родительский день между тем отец не приехал. Приехали Римма с Лёкой.

– А чего папы нету?
– сумрачно-капризным голосом, обычным при разговоре с Риммой, спросила Дина.

– У него конференция, - быстро и как бы виновато ответила Римма: тоже привычная интонация в их разговорах.

"Зачем она приперлась?
– подумала Дина.
– О чем теперь с ней разговаривать? Надо ведь хотя бы час с ней посидеть!"

– Папа не смог, но мы решили, что мне надо съездить, - словно отвечая на ее вопрос, сказала Римма.
– Подумали - ко всем приедут, а ты будешь одна... И Лёке захотелось к сестричке.

Лёка, сделав дыру в бумаге, деловито ковыряла пальцем, отправляя в рот кусочки пирога.

– Вот пирог испекла, - добавила Римма.

Марат появился как спаситель. Римма и Лёка встретили его словно своего. Особенно Лёка. "Ну и прекрасно, - подумала Дина, - пускай теперь их развлекает. Вот и время пройдет".

Она искоса наблюдала за Маратом, но после того, как Сева-вожатый, проходя мимо, бросил быстрый, но очень внимательный взгляд на Римму - было видно, что она его очень заинтересовала, - Дина невольно перевела на нее взгляд и уже не отводила. Как-то так вышло, что она впервые посмотрела на Римму не своим - обычным и привычным - взглядом, а как бы со стороны. Словно на кого-то чужого и незнакомого, увиденного только что и впервые.

Это было непривычно и странно. Что-то словно сдвинулось в ее восприятии. Она смотрела на незнакомую женщину - как она смеется, как закрывается от солнца красивой рукой, как встряхивает головой, отбрасывая назад тяжелую массу густых соломенных волос, - и... она ей нравилась.

Опять прошел Сева-вожатый, еще издали вперив в Римму свой взгляд. Римма тоже посмотрела на него, и, встретившись с ней глазами, Сева залился краской и пробормотал "здрасьте". Хотя Дина смотрела на Римму сбоку, она вполне могла представить, как Римма поднимает на Севу свои большие светло-карие глаза - очень редкий цвет - в густых, загнутых кверху ресницах. Да и сочетание: карие глаза - светлые волосы, - тоже не часто встречается, а густая шевелюра Риммы, между прочим, своя, не крашенная! Так что Севе было отчего смутиться.

"Что-то ты размямлилась, старуха, - сказала себе Дина.
– Она ведь не кто-нибудь тебе, а мачеха! Ма-че-ха. Злая, подлая, мерзкая мачеха. Как в сказке. Усылает бедную падчерицу в лес, чтобы та принесла ей земляники. В январе, заметьте!" Однако же - справедливости ради - Римма не была ни злой, ни подлой, ни мерзкой. И за земляникой Дину в лес не посылала, а ездила сама и пичкала затем Дину и Лёку одуряюще пахучим земляничным вареньем.

– Проснись, спящая красавица, я прекрасный принц!