– Ну-ка, накинь на себя, смотреть противно, – я кинул ей свой халат, и она его надела.

Да, я терзал ее, тянул из нее жилы, она плакала, просила перестать ругать ее, я оставался неумолим. Отчасти она в этом сама была виновата. Сказалась Несмеловой, а заглянул в паспорт, оказалась Юсикова После того, как она от меня ушла, я был практически уверен, что она ночует в доме на пересечении улиц Шухова и Лестева, обшарил всю эту высоченную «башню». «Там, на лестнице много бездомных, – говорила она, – вот и я вместе с ними ночую. У меня там даже место свое есть, свой матрац на площадке между одиннадцатым и двенадцатым этажом». Я переживал, искал ее, ездил среди ночи по этому адресу. Всю лестницу прошел снизу до верху. Ни бездомных, ни матрацев не нашел. Нашел там хулиганов, которые чуть было не подрались со мной. И как же мне было после всего этого на Тамарку не злиться? Про случай со служащей из жилконторы я уже и не говорю. А тут приходит, как ни в чем не бывало и еще телесами перед носом трясет, в полной уверенности, что упаду и поползу к ней на четвереньках, как те ее прочие. Я понимал того паренька, что дал ей по зубам. У самого, честно говоря, руки чесались.

Переночевав у меня, кое-как, не поужинав, не позавтракав, Тамарка, как и в прошлый раз, уехала задолго до того, как я проснулся. Я утром хотел извиниться, попросить прощения, посмотрел, а ее уже и нет.

В тот день произошло много интересного, но обо всем по порядку.

3

Только я собрался в институт, как в дверь позвонили. Это был сосед.

– Лексеич, пойдем ко мне, посидим, очень тебя прошу, – сказал Синельников.

– Давай, вечером. Мне в институт надо

– Лексеич, пойми, мне нужен свидетель. Брательник жены пришел, пьяный, с ним два друга. Вот они сейчас сидят, пьют на кухне, грозятся, кричат: «Синий, иди к нам, мы тебя голубым сделаем». Скоро напьются, придут ко мне, и я одного грохну. Обязательно замочу. Надо, чтобы был свидетель. А то их трое, они, конечно, все представят так, как им удобно.

– Знаешь, Стас, я боюсь, – сознался я, – давай уж лучше у меня

посидим.

– Да ты просто побудешь, – не унимался сосед. – Ты не вмешивайся. Просто нужен свидетель.

Что мне оставалось? Пошел к соседу, решив в меру сил своих остановить конфликт словесно, а, в крайнем случае, оказать Синельникову посильную физическую помощь. Сидели мы со Стасом в комнате, ждали развязки и дождались. Брат жены с друзьями напился и прямо на кухне, на полу, улеглись они спать. Я поехал в институт, не стал дожидаться пробуждения. По словам соседа, когда они проснулись, были ниже травы, тише воды.

Приехал я в институт, и кого же там встретил? Всю ту же Тамарку. Ту, да не ту. Была она разряжена и очень весела. Она пришла в институт без предупреждения, без приглашения и вела себя так, будто бывала в нем не раз. Тамарка сказала, что голодна и что очень хочет есть. Я предложил ей спуститься в институтский буфет, но она отказалась, и попросилась в кафе. Сказала, что деньги у нее есть, а вот одной ей идти туда страшно. Чувствуя себя виноватым за вчерашнюю ругань и нервотрепку, я поплелся с Тамаркой в кафе.

До института Тамарка, оказывается, побывала у Бландины, с которой была знакома, и пожаловалась на то, что у нее со мной ничего не выходит. Бландина, делая вид, что не придает ее словам никакого значения, рассказывала своему парикмахеру, беременной женщине, о подруге:

– Нинке уже двадцать пять, а все девственница. Я ей говорю: «Дура, переспи с кем-нибудь просто так, для себя же, для здоровья, хоть почки заработают, как следует, организм будет лучше функционировать». «Я еще не готова». Ну, готовься, готовься, к сорока годам, может, приготовишься.

Женщина-парикмахер сама была на распутье, не знала, как поступить, – избавиться ей от ребенка или оставить. Бландина с иронией и непониманием отнеслась к этой проблеме, то есть для нее и вопроса не стояло, конечно, следовало сделать аборт. Женщина-парикмахер не решалась, рассказала свой кошмарный сон:

– Лопнул живот, оттуда вывалился эмбрион, на глазах вырос до потолка и стал палкой бить свою мать по голове. Мать, не желавшую его донашивать, избавившуюся от него.

Бландина и над этим посмеялась. Говорила, что с десяток абортов уже сделала и не боится никого и ничего.

И тут Тамарка влезла в их разговор. Обращаясь к Бландине, она

сказала:

– Да ты же проститутка.

– Проститутка, Тамара, это та, что отдается из нужды и кому попало. А я отдаюсь из собственной выгоды, для собственного наслаждения и не всякому, а тому, кого выберу сама. Улавливаешь разницу?

– Для меня никакой.

– Ты еще маленькая. Еще цыпленок.

– А ты, выходит, курица?

– Не курица, а «Жар-птица». Как же вульгарно в твоих устах звучит это слово: «проститутка». Ну, какая же я проститутка? Подрастешь, поймешь, что любовь – это ничто иное, как желание и умение обольстить нужного тебе человека. Инструмент для достижения поставленной цели, и более ничего. Если хочешь в этом убедиться, я могу предоставить тебе такую возможность. Преподать тебе урок. На твоих глазах, в твоем присутствии соблазню твоего недоступного Дмитрия. Конечно, не для того, чтобы уводить от тебя, а просто покажу, как это делается.

– У тебя ничего не получится, – сказала Тамарка, – ничего не выйдет.

– Давай, посмотрим, ты ничего не теряешь. Я хочу твою жизнь только улучшить, ухудшить ее ты и сама мне не позволишь. Договор простой и безобидный: если у меня получится, в этом случае ты перестаешь называть меня проституткой и начинаешь прислушиваться к моим советам. Договорились?

– А не получится?

– Подарю тебе новую машину свою и все права на нее. Давай, наряжайся. Устроим заговор, приготовим засаду.