Надо заметить, что с появлением Тамарки жизнь моя стала окрашиваться в яркие тона, походить на одну из тех картин, которые в последнее время фабриковал Толя. Холст. А по нему вразмашку, щедро разбросаны разнообразные краски, без смысла, без замысла, с обязательной авторской подписью и с обязательным названием: «Сотворение мира», «Страдание скрипача», «Музыкальный хаос», а то и просто «Кот», «Пес». Причем последние, кроме как названием, от первых ничем не отличались. Эмоций было хоть отбавляй. Но обо всем по порядку.

В тот день, а точнее, в ту ночь, наше общение на ее танце так и закончилось. Я положил ее спать в одну комнату, сам улегся в другой. Утром, приготовив завтрак, я ее позвал, она не отозвалась. Я заглянул, комната была пуста. Тамарка ушла, не попрощавшись. Признаюсь, после ее ухода я произвел тщательный осмотр квартиры. Смотрел, не пропало ли что. Хоть и красть было нечего, но все же. Все безделушки, все фарфоровые теткины болванчики были на местах.

В драмкружке Тамарка мне представилась Несмеловой, сказала, что такая фамилия у нее. Но по сути своей она была Смелова, даже чересчур Смелова. А заключение такое делаю из такой вот сцены.

Не хватало в жилконторе, как вы знаете, кое-каких бумаг. Одним словом, после отъезда тетки мое положение, то есть мои права на проживание в ее квартире, оставались по-прежнему шаткими. Я ходил в жилконтору, извивался там ужиком, забалтывал моложавую служащую, уверял ее в том, что не вор, не разбойник, а родной племянник этой не слишком уравновешенной особы, тетки моей. Говорил, что бояться им нечего, никого не убью, ничего не украду, неприятностей у них не будет. Подключил все свое обаяние, льстил и унижался, несообразно нормам и приличиям человеческого сообщества. Что, в конце концов, дало свои положительные результаты. Моложавая служащая жилконторы меня обнадеживала и даже предложила вместе пройтись. Она шла в магазин, а дорога лежала как раз мимо моего дома. Так что было нам по пути. Всю дорогу я развлекал ее рассказами о том, кого и при каких обстоятельствах, речь шла о знаменитых актерах, я видел.

Шли мы весело, легко и сами того не заметили, как оказались в моем дворе. Остановившись у подъезда, стали прощаться. Оглушив служащую громкими именами, я добился, чего хотел, она обещала смотреть сквозь пальцы на недостаток документов. В знак того, что вопрос мой будет решен положительно, служащая решила поозорничать. Оставив деловой тон, она пошутила:

– Притон, наверное, устроите?

Я, конечно, сообразил, что это шутка, но в моем положении было не до юмора. Я тотчас принялся ее разубеждать и успокаивать.

– Ну, что вы, Наталья Гавриловна, какой притон? – я посмотрел на нее с укоризной. – Я даже о невесте мечтать не могу, столько занятий в институте. Поспать бы, наконец, в тишине, выспаться.

Я говорил правду, а вместе с тем сразу убивал двух зайцев. Обелял себя в ее глазах и косвенно намекал на то, что продолжения у нашего знакомства не предвидится.

Еще до того, как сказал о невесте, о которой не могу даже и мечтать, я краешком глаза заметил Тамарку, стоявшую у подъездной двери. Заметить-то заметил, но при этом старался не показывать вида, что, скорее всего, ее и задело. Наталья Гавриловна тоже обратила внимание на красивую девчонку, смотревшую на нас с лютой ненавистью, но ни я, ни Наталья Гавриловна и представить себе не могли, что красавица эта через мгновение выкинет. Тамарка подошла ко мне развязной походкой и громко сказала:

– Ты с этой профурсеткой долго не трепись, у меня времени в обрез. Ночевать не останусь. Кинешь палочку да и поеду.

Лицо у служащей жилконторы исказилось до неузнаваемости, покрылось крупными и мелкими красными пятнами. Я хотел ей все объяснить, хотел схватить у нее на глазах Тамарку за горло и душить, пока хватит сил, но вместо этого всего, – сказалась актерская натура, – стал плутовке подыгрывать и точно в тон, в тему, не сморгнув, ответил:

– Согласен. Отлично. Если очень торопишься, можно в подъезде, на подоконнике или лучше прямо здесь, у газетного щита? Как ты считаешь? Ну-ка, облокотись.

Как-то в одно мгновение стало ясно, что все пропало и уже ничего не вернуть, не исправить, глядя на пятнистое лицо служащей, беспомощно открывавшей и закрывавшей рот и при этом кивавшей головой, как китайский болванчик, что означало: «Пожалуйста, пожалуйста, не смею мешать, как только буду в состоянии сойти с места, так сразу же и уйду». Понимая смысл не сказанных ею слов, я засмеялся таким сатанинским хохотом, какого, признаться, и сам от себя не ожидал услышать. В промежутках между приступами хохота я громко на весь двор выкрикивал:

– Я тебе кину палку, ты и поедешь! Я тебе кину вторую, и ты полетишь!

Прибавлялась к этим словам грязная семиэтажная брань, которую я, по понятным причинам, в повествовании опускаю.

Мой смех потом долго еще вспоминали во дворе, всем очень понравилось. Говорили, что вместе с выкриками очень было похоже на оперное пение. Более других хвалил Синельников, уверял, что после случившегося я поднялся в его глазах, а до этого, как оказалось, он считал меня «жопником», то есть гомосексуалистом. Он всю эту безобразную сцену наблюдал воочию, стоя так же у подъезда. И слова восхищения говорил, стоя совершенно голым, снизу, вместо трусов, натынув на себя чью-то майку. Майку надел лямками вниз, отчего звезда на майке, будучи перевернутой, напоминала «козью морду», а сам сосед – сатаниста, сбежавшего с шабаша ведьм.