– Не только помню, но и на собственной шкуре все это испытал.

– Ну, вот. А ты знаешь, что самое страшное для актера? Это изменение в уже готовом спектакле. А у Скорого они были постоянно и постоянные репетиции сцен уже готового спектакля, который идет на сцене не первый год. И что этот садист придумал? Он после каждого спектакля собирал актеров и устраивал разбор. Люди устали, им домой надо, хорошо, у меня взрослый сын и я одна, но у других же мужья, жены, дети. И только представь себе, он каждый свой спектакль смотрел. Ну, смотришь ты и смотри, так он нервировал актеров, гипнотизировал их, бывали случаи, даже что-то выкрикивал из зала, какие-то замечания. Актерам в такой обстановке просто невозможно играть. Букварев был сумасшедшим, тоже порядочно актерской кровушки попил, но и тот знал меру, имел определенную этику. Понимал, что можно, что нельзя. Этому же, хоть кол на голове теши, все будет зря, все напрасно. Я тут, намедни, задалась вопросом: «Что меня в Скором больше всего раздражает, что в нем не нравится больше всего?». И нашла ответ. Поняла. У него же все постановки против нашей страны, против людей, против жизни на земле. Да, да, не смейся. Это очень серьезно. А ты знаешь, как в ГИТИСе все упирались? Не хотели же курс ему давать.

– Почему же дали?

– Не будь ребенком. У них просто не было оснований отказать ему после того, как он заделался главрежем академического театра. И я тебе сейчас скажу главную причину, почему погорел Скорый. Он погорел на том, что не пускал в театр режиссеров со стороны. «А кого приглашать? Кругом одни бездари». Подтекст такой, что лишь он один гениальный. Театр хирел, разлагался, а он все искал виновных на стороне, «большая труппа, много бездельников». Не я, так нашелся бы кто-то другой, сумевший доказать, что причина этой болезни именно в нем. Вот ты посмотришь, насколько грамотно я поведу театр вперед. Решение об этом, скажу тебе по секрету, уже принято. Я стану приглашать хороших режиссеров, у меня будут интересные премьеры, аншлаг за аншлагом. Знаешь, театр – это такая материя, тут необходимо всегда, каждую секунду, быть начеку. Зазевался, задремал, тут же уничтожат, сотрут в порошок.

Фелицата Трифоновна о причинах своей ненависти к Скорому, конечно, говорила не всю правду, но я, зная куда более сказанного, сидел, помалкивал, давал ей возможность выговориться.

3

Надо заметить, что несмотря на всестороннюю поддержку Фелицаты Трифоновны министерством культуры и другими влиятельными структурами, Скорого оказалось не так просто сковырнуть с насиженного места. Он даже на раздел театра не соглашался. При всей очевидности его поражения, хотел по-прежнему оставаться единоличным диктатором театра МАЗУТ.

Скорый уперся не на шутку, и в качестве отступного запросил – что бы вы думали? Конечно, балкон, ни больше, ни меньше. Смешнее всего то, что эта его просьба ни для кого не показалась дикой и в нарушение всех правил градостроения и архитектуры, в доме, построенном в конце девятнадцатого века, сделали современный застекленный балкон. Один балкон в доме. Ему и больше никому. Только после этого счастливый Семен Семенович дал согласие на раздел театра.

Театр разделился на две неравные части: Большой зал и две трети труппы отошли под начало Фелицаты Трифоновны, а Малый зал, с одной третью коллектива, был отдан Скорому.

Семен Семенович, не медля, поставил в проходах по два дополнительных ряда кресел и стулья, нарушая тем самым все мыслимые и немыслимые правила противопожарной безопасности.

– Пожарник вам за это спасибо не скажет, – сделал я ему замечание.

– Не беда, как-нибудь переживем. А если хочешь знать правду, то я его упразднил. Формально, в моем театре такая должность есть, есть и зарплата, но, пользуясь свободами нонешнего времени, оказывается, можно устроиться так, что самого пожарника не будет.

– Зная все это и наблюдая такие благоприятные условия, я думаю, пожар к вам так и просится.

– Сплюнь, постучи по дереву. Волков бояться… Сто лет стоял… Здесь театр, здесь все понарошку. Здесь костер делают из красных лоскутков и вентилятора. Пусть этот гад, упырь, проклятый пожарник, идет туда, тушить костры, которые горят по-настоящему.

После раздела одного театра на два самостоятельных, стали спорить о том, как отличаться друг от друга. Решено было театр под руководством Скорого так и оставить МАЗУТом, а театр под руководством Ф.Т. Красули именовать «МАЗУТ им. Букварева». Но кто-то из собравшихся на этом совещании не без сарказма заметил, что последнее название чем-то очень похоже на мазь Вишневского или капли Зеленина, поэтому, посоветовавшись, решили отличаться друг от друга, как студии МХТ в старые добрые времена. И стал МАЗУТ-1 и МАЗУТ-2. Первым, после долгих споров и крика, заправлять стала Фелицата Трифоновна Красуля, а вторым – Семен Семенович Скорый.

Даже разделив театр, Фелицата Трифоновна не успокоилась. Она принесла доставшиеся ей откуда-то пленки и через Леонида дала их послушать Толе Коптеву. На первой пленке Скорый склонял к сожительству свою студентку Екатерину Акимову:

– Я же мужняя жена, как вы смеете, – говорила Катя.

– Потому и осмелился, что тебе это ровным счетом ничего не будет стоить. Девственность утрачена, остается что? Набираться опыта, да наслаждаться досыта.

– Я мужу пожалуюсь, он вас за это хорошенько проучит.

– Только попробуй. И ты, и он вылетите из института, как пробки из бутылки.

Другая запись передавала очень бурную беседу Скорого с педагогами, где он убеждал их, что Коптев и Акимова бездарны и что их, как можно скорее, нужно отчислить. И, конечно, на таких мероприятиях никто не имел права отмалчиваться и, конечно же, все педагоги были за это предложение.

Толя, прослушав кассеты, поклялся, что убьет Скорого, но на деле и пальцем не шевельнул, его не тронул. И обвинил во всем не Семена Семеновича, а Леонида с матерью. «Раньше не давали слушать, берегли для нужного момента, чтобы моими руками со своим врагом расправиться, не выйдет».