– Так как же тебя называть? – вмешался в разговор Леонид. – Православным язычником?

– Конечно, получается путаница. Если говоришь, что православный, то считают христианином, – сокрушался вслух Толя.

– Но ты же крещеный, – сказал я.

– Не хочу быть христианином, – так и прорвало Толю, – хоть и крещеный. Называйте уж лучше язычником. Мой язык, мой народ. Язычество – вера народная. Буду я вместе с народом своим.

Леонид засмеялся:

– Народ твой десять веков христианский. А ты теперь для того язычником заделался, что хочешь святыми иконами, отцовскими, на вернисаже торговать. Хочешь совесть свою усыпить. Христианину же невозможно, а язычником стал и пожалуйста. Не счесть тропинок, ведущих во тьму, но нашему человеку обязательно нужно идейное обоснование, даже тогда, когда он в тартар летит вверх ногами. Чего бы Ленину, в семнадцатом, соблазняя народ, не кричать с балкона особняка Кшесинской: «Злодеи, злобствуйте, убийцы, убивайте, воры, воруйте, Сатана радуйся!». Нет. Он кричал: «Грабь награбленное», то есть не робейте, свое забираете. И к слову. Не православные священнослужители тебе внушали, что язычество – это поклонение природе, а мракобес Неумытный, завкафедрой марксизма-ленинизма.

Возвращаясь из института с Леонидом, я продолжал слушать его речи о Боге и о Толе.

– Смеется над Зуриком, что тот поклонился Кришне осьмирукому, а сам-то ему же и молится. Только у древних славян его звали Крышень, вот и вся разница. Не хочу, говорит, триединого Бога, поклонюсь четвероликому Сварогу. Глупец.

Я молчал, ничего не говорил, а когда с Леонидом попрощался, вспомнил. Что совсем недавно был у нас с Толей разговор о том же.

– Ты слыхал, до чего жиды додумались? – разошелся Толя. – Сказали, что Иисус Христос был евреем.

– А что в этом крамольного? – поинтересовался я, – я об этом узнал, читая послание апостола Павла.

– Да не может Бог быть евреем! – заорал на всю квартиру Толя. – Понимаешь? Не может!

– Иисус Христос говорил «любите друг друга». Он потому Господь наш и Бог, что любви учил, а не ненависти. Над этим задумайся, а не над тем, какой у него разрез глаз, какая национальность.

Я своими неумелыми речами пытался вернуть Толю к Христу, но получилось так, что окончательно отвадил. Толя тогда зачитывался книгой «Мифы древних славян», «Книгой Велеса», даже намеревался выколоть на плече свастику. «Это ведическое обозначение Перуна». Вагнера полюбил. Слушал с наслаждением марши фашистской Германии. На вернисаже приобретал семейные альбомы времен второй мировой войны. Эсэсовцы с женами и детьми, прочее художество. Занесло бы его далеко, если бы мать не остановила. Зашел я к нему как-то, а в гостях у него матушка. И он опять завел свою песню. Я не выдержал и сказал:

– Вот ты так страшно ругаешь евреев, а представь себе на мгновение, что ты сам еврей. Каково?

– Да не мог бы я быть евреем и представлять себе этого не хочу. Я русский. Анатолий Модестович Коптев.

– Да он и есть еврей, – спокойно сказала его матушка, – я же чистокровная еврейка, значит, и он еврей. У евреев национальность определяется по матери.

Я так и покраснел от стыда за Толю. Это что же получалось, он, зная, что мать еврейка, так злобно, без тормозов, поносил ее соплеменников?

– А у русских национальность определяется по отцу, – уже менее амбициозно заявил Толя. – И я считаю себя стопроцентным русским.

– Ну, так не получится при всем твоем желании. Разве что пятидесятипроцентным. Ты – полукровка, – издеваясь и смеясь над ним в открытую, сказала его мама. – Ты, Толя, уже взрослый мужчина, был женат, учишься на режиссёра в столичном институте, а всё ещё ходишь в коротких штанишках, страдаешь детскими болезнями расового превосходства. Когда же ты у меня повзрослеешь, когда же за ум возьмёшься?

Мы шагали в этот момент в мастерскую его отца. Находились практически под окнами.

– Свет горит, – сказал Толя, – наверное, картины пишет.

– Да что ты, – возразила матушка, – или моль ловит или клопов давит. Я замучилась оттирать, отмывать обои. Говорю: «снимай и дави в руке». «Не могу, слишком зол на них».

Она как в воду глядела, Модест Коптев, действительно, ходил в одних трусах по мастерской и давил клопов. Разгуливал по комнате, высматривая их хищным взглядом охотника и действительно давил со страшной злобой.

После этого разговора с матушкой, вспомнив, видимо, про то, что Саломея, которую он ругал еврейкой, так же имеет русского отца, Толя свои антисемитские проповеди оставил и переквалифицировался в женоненавистника. Запоминал и цитировал все то, что подходило под его теперешнее настроение: «Если бы мир мог существовать без женщины, мы общались бы с богами». Настольными книгами стали «Молот ведьм» и «Пол и характер» Отто Вейнингера, утверждавшего, что «женщина лишена души, своего «я», индивидуальности, личности, свободы. Она не имеет ни характера, ни воли». Как говорится, из огня да в полымя Толю кинуло.

3

На его долю в тот год выпало особенно много испытаний. И самое тягостное и страшное – смерть отца.

Опальный на родине и восхваляемый за границей, Модест Коптев, после смерти, как это водится, получил, наконец, все то, что заслужил. И народную любовь, и признание партии – правительства. Разрешили выставку картин и публикацию его воспоминаний. Родственники не успевали давать интервью отечественным и зарубежным корреспондентам. На похороны потратили уйму денег, словно хоронили не опального художника, а какого-то крестного отца. Гроб был очень дорогой, лакированный с окошком, с золотыми ручками, изнутри был обит шелком и бархатом, имелась подушечка. А ведь он, как знал, написал завещание, в котором указал, чтобы в такой гроб не клали, чтобы похоронили без помпы и шумихи, чтобы отпевали в сельской церкви, и отпевал бы исключительно батюшка Мокей.