– Значит, не выйдешь из поезда? – спросил он с сожалением.

– Нет.

– Я приеду в Минск. – сказал он с непонятным азартом.

– Нет смысла. Я еду с пересадкой, вспомни, я же живу не в Белоруссии и еду, следовательно, в другую страну.

– Где? Куда?

– Секрет. Ты всё равно не узнаешь.

– А если узнаю?

– Это невозможно.

– А всё же узнаю?

– Нет.

– А если всё-таки узнаю, ты выйдешь за меня замуж?

– Нет.

– А всё же, если я приеду прямо к тебе?

– А ты меня не найдёшь.

– А если я буду сильно-сильно искать и всё ж найду?

– Не знаю.

– А я всё равно найду

– Ищи.

Поезд тронулся.

Через два дня она равнодушно оглядывала потерявшую за время её отсутствия душу и обжитость комнату, не разувшись ходила с кухни на балкон и обратно, расшвыривала носком туфли скопившуюся на полу пыль и не убирала её; обрывала рукой свисавшую со стен паутину и следила, как та тихо падает, блестя щемяще-золотисто в лучах прощающегося \на ночь\ с землей августовского солнца.

У окна в комнате мамы она остановилась, «ХIинд любит Шахина», - еле заметная надпись когда-то ею была выцарапана на стекле. Или не ею?

Она взохнула и принялась разбирать сваленные кучей на постели учебники.. Завтра ей в институт, а сегодня.. Близился к концу последний день лета.

И опять потянулись томительные ддолгие дни, сменявшиеся бессонными ночами. И опять пошёл снег, засвистели метели, вышло из-за туч солнце и наступила весна, принеся с собой несбывшиеся надежды. И поменяла листва цвет из нежно-зелёного в изумрудный, и вот-вот должна была уже начаться сессия, когда в душный июньский день, прервав близившуюся к концу лекцию, отворилась дверь и невысокий человек, показавшийся на пороге, встретив взгляд той, которую он так долго искал, произнёс только два слова:

– Саламу Iалейкум.

И она встала, кинула в незастёгнутую сумку тетради, ручку, замазку и следом за ним вышла прочь из аудитории.