– Скажите, пожалуйста, – обратился Том к продавцу, – почему Ко? Сопутствующие товары? Что именно: боязнь, трусость? Мокрые штанишки? Однако я не вижу трусости. Или у вас один товар носит разные названия? Куда носит, зачем?

Продавец усмехнулся. Судя по выражению лица, подобный вопрос он слышал неоднократно, и поэтому давно приготовил нечто вроде обзорной лекции:

– Начну с названия. Раньше магазинчик назывался «Страх и только». А поскольку толь – пропитанный смолой картон – перестали выпускать, то, соответственно, и продавать. Да и Толька ушёл из компаньонов. А теперь, поскольку распространяются новые веяния, мы решили немного осовремениться. Что касается остального… Есть страх, а есть трусость. И страх ценится гораздо выше. Потому что страх появляется, когда есть непосредственная опасность для жизни. А трусость… – он махнул рукой. – Трусость «моложе»: если страх есть проявление инстинкта самосохранения, свойственного всему живому, то трусость не встречается ни у кого, кроме людей. Трусость порождена разумом, она является своего рода платой за разум. То есть видимых причин для страха нет, нет прямой опасности – скажем, надо выступить на собрании, покритиковать начальника, – а человек боится. Вот это не страх, а трусость. Страх можно преодолеть – нам известны примеры, а трусость часто превращается в черту характера, прирастает к нему, и тогда избавиться от неё невозможно. Иногда удаётся изгнать трусость, но только страхом. Испытав большой страх, человек перестаёт трусить. Хотя встречаются и исключения, – задумчиво добавил он.

Мы прошли, посмотрели. Разнокаплиберные страхи не внушали опасения.

– Сюда, наверное, сдавал страхи знакомый того малыша, – вспомнил Том, когда мы шли к выходу.

Выйдя, мы заметили сидящего на скамейке гражданина. Он собирался войти в учреждение напротив, и широко раскрыл портфель, где лежало сложенное вдвое чинопочитание. Он достал его, развернул, тщательно разгладил… Но оно всё равно осталось сложенным. Так продолжалось несколько раз: сколько он ни старался, разгладить чинопочитание не удавалось. Пришлось ему надевать чинопочитание и идти сложенным если не вдвое, то склонившись в глубоком поклоне – обязательно.

– Зря старался, – пояснил Гид, – оно не разглаживается. Это естественный вид. Верно, ему не разъяснили.

– Что касается естественного вида, – произнёс Том, – то прошу обратить внимание на того субъекта, который что-то подбирает с земли.

– Подойдём поближе, – предложил Гид.

Субъект небритой наружности собирал судимости. На нём висело уже штук пятнадцать, а он всё искал новые и новые.

– Скажите, где находится ветеринарная больница? – обратился он к нам.

Гид указал.

Субъект удалился, а Гид произнёс, глядя вслед:

– О да! Ветер и нары – вот всё, что ему нужно.

– Больница – как вольница, – сказал Том.

– Возможно, – отозвался я, увлекая всех за собой – меня заинтересовал человек, сидящий в маленькой лавочке-киоске. Как-то уж очень по-особому хорошо он смотрел. Мне показалось, что знакомство с ним нам пригодится.

Так и получилось: он делал всякие мелкие услуги. И сейчас их возле лавки стояло два полных ведра. Мы поблагодарили, взяли по ведру и пошли.

Прошёл офеня, провозглашая:

– Кому негодные условия погодные?

Никто не заинтересовывался.

Что-то пробежало, весело хлопая ушами по плечам – слонёнок? Но нет, то был не слонёнок, а нечто похожее на маленькую обезьянку с длинным хвостом и большими ушами. Это пробежало Шалопайство.

– Это и есть новые веяния? – спросил я Гида.

Тот уныло кивнул и вздохнул:

– Если так пойдёт дальше, скоро не поймёшь, где человек, а где – понятие. Вы и сами, наверное, это встречали.

Я вспомнил собаку, жмущуюся к ногам человека, продававшего респектабельность. Он сказал, что она – его забота. Тогда я не придал значения его словам – во всяком случае, такого значения, которое придавал им он, а потому наши мнения совпасть не могли; я посчитал их шуткой, гиперболой – чем угодно, но не правдой. А распознавать самостоятельно и правильно я тогда не мог: что-то забылось, что-то изменилось, что-то угадывалось с первого взгляда, что-то – нет. Бывает иногда: глядишь, а не видишь. Да и потом… я вспомнил ложь на коротких и на длинных ногах и напомнил Гиду об обоих случаях. Он покачал головой:

– Нет, всё не совсем так, или совсем не так. Вы, наверное, устали и потому забыли. Когда известное имеет известный вид, к которому вы привыкли… у себя, и все мы привыкли здесь – это нормально. Но когда у известного вид неизвестный, новый… Вот это уже хуже. И, что ещё хуже, я не вижу выхода.

Выхода и я не видел. Зато мы увидели другое – то, что нас немного порадовало: на двух соседних лотках продавались схожие товары; в левом – наши, в правом – импортные. Так вот, наши поползновения весьма успешно конкурировали с иноземными инсинуациями. Они смотрелись намного мощнее и развесистее.

Совершенно неожиданно мы увидели среди многоцветия одежд мрачного средневекового стражника с алебардой, которой он разгонял устроившихся там и сям бардов с гитарами – видимо-невидимо они решили устроить фестиваль авторской песни. А он шёл меж ними, махал алебардой и приговаривал:

– Але, барды! Але, барды!

Стражник вёл за собой даму – на цепочке, пристёгнутой к поясу. Дама возмущалась:

– Это же моя прихоть!

– Хоть при, хоть не при, – флегматично заметил стражник, – а отвечать всё равно придётся.