А потом набег войска вражеского. Мужиков, детей да стариков без разбору сразу рубили саблями. Девок да молодых баб оставляли на потеху.

– Даждьбог*, где же ты? Внуки* твои гибнут, помоги!
– слёзы застилали очи.
– Как же ты, Тарх Перунович* можешь допускать такой несправедливости?

Муж дрался вилами, десятерых уложил, да и его в капусту порубили джунгары, а меня потащили к их главному. Потому что сперва ему все почести, а потом уж остальным бабы достаются. Да заперли меня в сарае с другими женщинами.

Плакали мы да толку-то, а мне тошно вначале было, вспоминалось, как муж отчаянно дрался, защищая меня, и отрубленные части его тела, запах крови, ощущение чего-то липкого на руках, я ведь даже после его смерти гладила его влажные волосы, не в силах до конца поверить, что никогда больше не улыбнётся мне, не обнимет. И я не смогу к нему притронуться. Обхватила я себя руками, сжалась в комочек и рыдала, лёжа на соломе, перепачканная. Лишь благодарна Богам была, что детей своих не было - что не видят они ужас тот. По мужу только тосковала уже. Меня даже утешать кто-то пытался, что-то говорили, да не слышала я.

А потом неожиданно визг прорезал слух мой - крики женщин то послышались. Обрушились и другие звуки и запахи. Сердце холодело от думки, что ж там с ними делали, уж лучше смерть... Я дышала глубоко через рот, чтобы не вырвать на тех женщин, что меня утешали да обнимали.

А потом тишина жуткая, от которой стынет кровь. Мы с оставшимися бабами затаилися в сарае, даже всхлипнуть - страх берёт. Не хочется ещё злей участи.

Оказалось - то войско нашенское прибыло, вот они и разобралися с мерзавцами. А бабы кричали от вида крови, когда на них она попадала. Да только легче не стало от сего, ведь погибших не вернуть уже. Где ж войско было, почему не защищало деревню нашу? Ведь нести дозор должны поблизости.

Тоска стиснула сердце, стоило вспомнить как я рыдала три дня на том месте, где была крода* общая. Уж огонь догорел давно и прах по ветру пустили, только час от часу не легче.

Как мне жить теперь, для чего? Просила я ребят-военных, отнять и жизнь мою, вслед за мужем уйти хочу*, ведь зачем мне жить? Ничего же не осталося. В сердце холод поселился. Не пустили мужики-ордынцы, не смилостивились. У, жестокие, и ни чуточки сострадания! А ведь порою се считалося милосердием, коли жили муж с женою душа в душу и жить друг без друга не могли.

А потом перепись провели всех: кто погиб смертью храброю, кто пал жертвою в беспощадной резне, и детей учли малых. Раньше считали дворами да здоровыми мужиками семьи. С них и оброк брали. А тут всех погибших записали.

Не рыдал уже никто - слёзы кончились. А мне уже было всё равно. То не жизнь уже, а лишь жалкое существование. Ничего не радует, ни солнечный день, ни пение первых птиц.

А что девок да женщин всех оставлять в полусгоревшем селе без мужиков и охраны, то забрали нас на телегах - развозить по домам. Девчат нетронутых замуж сразу отдали за первых встречных свободных парней в ближайшем селении, без свадебки - у военных то не принято. Дали клятвы - то достаточно.

А среди замужних меня первую из подводы высадили. Ко двору одному привели ухоженному. Там дитятки гралися. Кликнули их отца. Тот не заставил себя ждать.

– Здравы будьте!

– Здравия! А Вы часом не Сосновы будете?

– Точно, чем понадобились?

– Баба тут из ваших будет.

– Сия, что ли?

– Точно, она!
– военный указал на меня.
– Заберёте?

Подняла я очи на хозяина. Здоровый, словно медведь. На меня как на товар глянул тот мужик, а коли очи встретились, ноги подкосилися, меня с трудом другие бабы удержали.

– Так не наша будет.

– Как не ваша? Так Соснова ведь!

– Где ж вы взяли-то её?

– Так в Микулицах. Там набег был, всех прирезали. Бабы и осталися на потеху, остальных всех того...

– Из Микулиц говорите?
– а потом ко мне обратился тот бородатый мужик с очами моего покойного нынче мужа: - А ты часом не Борова жёнка?

Я кивнула и слёзы полились из глаз, как вспомнила, что нет больше его в живых. Отпустить мне его надобно, да сердцу не прикажешь.

– Заберём, куда деваться-то. Чай теперь своя.

– Жёнкой?
– и кивок в ответ.

А дальнейшее как в тумане том, потемнело в очах, и упала я, так и не в силах возразить чего. Да и не в праве я была.

Глава 1

– Боров, ты что ли?
– на пороге стоял мужик, чем-то схожий на мужа, прислонившись к дверному косяку.

– Я, ты спи, поправляйся!

– Нет, не уходи, прошу, не оставляй меня!

– Спи, Цветочек, спи.