В груди словно тиски сердце стиснули. Я давай слёзы лить, умудрилась даже найти в себе силы, с лежанки слезть, на колени встала, умоляю его.

– Я побуду ещё немного. Ты ложись давай.

И подходит, поднимает с пола меня на руки да относит на лежанку. А я вцепилася в рубаху, не пускаю его никуда.

Он прилёг со мною рядом, по голове гладит.

А меня страх берёт, авось очнуся, а не будет его со мною рядышком. Обнял меня.

– Боров, не оставляй меня, прошу. Я уйду с тобою, только будь со мною.

– Спи, Цветочек, спи, набирайся сил.

И я вновь в пустоту проваливаюсь.

Из тьмы голоса доносятся:

– Как она?
– голос женский обеспокоенный.

– Плохо, не держит её ничего. Прости, милая, не могу смотреть на неё, сердце кровью обливается, - столько нежности в мужском слове.

– Иди к ней.

– А как же ты?

– Иди, говорю. Ей ты больше нужен.

– Прости, любимая!
– столько вины ощущается.

Помню как металась я, всё искала его в лесу дремучем. Слышу голос мужнин, иду, ищу, вроде рядом где, а не вижу я. И от этого страшно жуть, сердце холодеет от ужаса. Боров! Где же ты, любимый мой? Не оставляй меня одну! Знаю, отпустить надобно, а не могу.

– Боров!

– Тихо, тихо, милая, не шуми Цветочек, перебудишь всех.

– Прости, Боров, только не уходи. Я тебя слышу, а не вижу. Не уходи, побудь со мною.

По головке гладит, чувствую его тепло рядом. Поцелуи опаляют кожу, руки расплетают косы.

– Спи, любимая, набирайся сил, - шепчет нежно. А я ловлю его губы на ощупь, прикасаюсь к его щекам, трогаю его бороду. И когда успела вырасти? Только вроде бы начала пробиваться.

Отвечает он поцелуями, шепчет слова ласковые.

Боров, любимый мой. Главное - ты со мной. Большего мне не надобно.

Яркий свет ударяет в очи. Я зажмурилась да руки вскинула в закрывающемся жесте. Ох и денёк, зато солнышко яркое. Открываюсь да ловлю солнышко, что сквозь веки красным кажется. До чего ж приятно, ощущать радость дня, с ним здороваться.

– Здравствуй, солнышко родимое!

– Здравствуй, как себя чувствуешь?
– это что же солнышко здоровается? Слышу голос низкий незнакомый, но такой родной. А боюсь взглянуть. Что со мною? Трепет на душе моей.

Открываю потихоньку очи да гляжу на незнакомца сильного да здорового. Больше Борова, уж точно в плечах. Сердце стискивают щипцы от боли, словно любимого и не увижу вовсе.

– Кто ты?

– Бер, - он подходит, садится на лежанку рядом да протягивает мне кружку с чем-то.
– Пей.

Помогает сесть, я неохотно беру кружку. На мгновение наши пальцы соприкасаются. И ощущения странные. Тепло, разливающееся по телу, и трепет. И словно чувствуется, что я дома. Хорошо-то как, ежели ни о чём не думать. Кружка тёплая, согревает. Делаю глоток - приятное варево. Пью ещё и ещё, пока всё не кончилось.

– Благодарствую. Что это?

– Дала ведунья наша, местная, помогает побыстрее вернуть силы. Тебя долго не было в Яви, всё блукала* Навью во тьме, всё звала его.

– Где мой муж?

Показалось или он сглотнул?

– Спи, Цветочек, набирайся сил.

– Кто ты?

– Муж твой, спи.

Я ложусь, ничего не понимая. Муж? Что-то до боли знакомое, родное, но такое неуловимое. Мысли путаются, веки словно чем-то тяжёлым наливаются, сами собою закрываются.

И опять во тьме, только на сей раз спокойною.

– Как она?
– женский голос, встревоженный.

– Лучше уже. Не ходи к ней, любимая, не трави душу ей. Пусть полностью оклемается.

– Хорошо, как скажешь. Снежика возьмёшь с собою?

– А то! Пусть седлает коней, вырушаем* в путь!

– На долго вы?

– Дня на два. Не ходи к ней, пусть дети носят варево да навар* мясной, большего ей сейчас не надобно.

– Ясно всё, люблю тебя! В добрый путь!

Голоса померкли, погрузилась в сон.

Приходили ко мне детки малые. Малые да разумные. Девочка лет пяти да мальчишка трёх. Оба темноволосые, с серыми очами. Миленькие. Приносили каждый мне по кружечке да велели выпить с важным видом. Не посмела я ослушаться. В забытьё опять погрузилася, где ни дум, ни тревог.