— А ты, Нико, чего дуришь? Дочке замуж пора, а ты возишься с ней, как с малым ребенком!

Складки над переносицей вдруг слились в одну глубокую борозду, камышовые заросли сомкнулись, и саламандры исчезли, спрятались. Лишь через несколько мгновений тихонько, осторожно высунули они головы и устремили взор куда-то вдаль, сквозь противоположную стену.

— Ну-ка, доченька, принеси своему отцу холодной воды!

Тамара посмотрела на влажный кувшин в углу и спрыгнула с отцовских колен.

А Нико смотрел, как она шла, покачивая стройным станом, и, словно впервые, видел, что дочь его в самом деле стала уже совсем взрослой. Он нахмурился еще больше. Печать первого щедрого цветения лежала на этом юном и полном жизни существе. Деревенская жизнь, чистый воздух взяли свое: бледные в первое время после возвращения из города щеки девушки приняли здоровый пшеничный оттенок, она вошла в тело, вся стала крепче, плотней, и в глазах у нее искрился скрытый огонь.

Нет, надо поговорить, покончить с этим. Молчать нельзя. А значит — ближе к делу, и нечего тянуть. Убойного быка не надо долго разглядывать. Но с чего начать? Может, лучше все-таки отложить на другой раз? Но нет, впереди все лето; сколько раз тихими, теплыми ночами сменятся знойные июльские дни, и кто знает, какая из этих ночей окажется роковой для его единственного детища!

Нико отпил воды из принесенного Тамарой стакана и посадил девушку рядом с собой.

— Что ты скажешь, доченька, если я велю срубить большой каштан у нас в саду?

— Для чего, папа? — изумилась Тамара.

— Дрова у нас вышли. А знаешь, сколько из него выйдет дров?

— Что ты, папа! Рубить такое дерево на дрова! Да и на что нам дрова среди лета?

— До зимы они как раз просохнут.

— А не проще ли дрова зимой из лесу привезти? Раньше не было в них недостатка — что же теперь случилось?

— Год на год не приходится. Нынешний, похоже, будет нелегким.

— Не руби, папа!

— Отчего же нет, дочка? А вдруг он чужим достанется?

— Как чужим? С чего это — чужим?

— Земля у нас оказалась лишняя, будут отбирать.

— Что ты, папа, кто это сказал? С тех пор, как я себя помню, этот сад наш и — каштан тоже.

— А вот сказали, дочка, не постеснялись: обнаружили у, нас земельные излишки.

— А почему раньше их не было?

— Их и теперь нет. Но кое-кому хочется, чтоб они были. Иные ведь завидуют даже тому, что мы вообще по земле ходим.

— Не думаю, чтобы в селе нашелся такой человек.

— А вот есть.

— Не думаю.

— А если все-таки есть?

— Не может быть, папа. Ты ведь, кроме добра, никому ничего не сделал!

Нико горько улыбнулся:

— Некоторым и это не по душе, дочка. Ну, попробуй, вспомни — что я сделал плохого Ревазу Енукашвили?

— Ревазу?

Нико искоса глянул на девушку и увидел, как все лицо ее понемногу залилось краской. Голубая жилка на шее, видневшаяся в вырезе оранжевого платья, напряглась и забилась часто-часто, словно веревка под пляшущим все быстрее и быстрей канатоходцем. Глаза ее затуманились, словно от жара, щеки пылали.

– Что сделал Реваз, папа? — донесся до председателя еле слышный шепот дочери.

— Ничего похвального, дочка. Заявил в райком, будто участок у нас больше, чем полагается по уставу, и, значит, мы незаконно пользуемся лишней землей.

— Но ведь Реваз знает, что у нас нет излишков?

— Конечно, знает.

— Зачем же он так поступил?

— Поди разбери, — наверно, по злобе. Захочешь придраться — повод всегда можно выискать.

Девушка молчала.

Слышно было, как жужжит в пустом графине непонятным образом попавшая туда муха.

— Так это сделал Реваз, папа? — едва донеслось до слуха дяди Нико.

— Кто же еще, будучи в здравом уме, сделал бы такое?

Девушка встала, вышла медленным шагом в другую комнату и тихо закрыла за собой дверь.

Нико долго сидел в кресле задумавшись. Потом большим и указательным пальцем поддел снизу и расправил усы, встал и прошел к дочери.

Тамара, вся сжавшись, сидела у окна и, подперев рукой подбородок, смотрела печальными глазами в сад.

Прямо против окна возвышался огромный древний каштан с широко раскинутыми ветвями.

Нико несколько раз прошелся по комнате между книжной полкой и деревянной кроватью, потом подошел к окну и остановился за спиной дочери. Положив большую, тяжелую руку на голову девушки, он медленно провел пальцами вниз по ее лицу и убедился, что щеки Тамары сухи.

— О чем задумалась, дочка?

Девушка ответила не сразу. Помолчав, она резко повернулась и взглянула отцу прямо в лицо:

— Может быть, нам в самом деле не полагается столько земли, папа?

Председатель пристально посмотрел на нее внезапно сузившимися глазами.