— Почему ты сам не взял хевсуров на подмогу?

— Побоялся, что не смогу подчинить их себе. Вот Теймураз это умеет, надо отдать ему справедливость… У каждого свои способности… Но я все же радуюсь тому, что было, да, радуюсь в глубине души.

— Что же в этом радостного, Шавлего?

— А то, что в нашем народе еще не притупилась страсть. Я нахожу тут отзвук чего-то, что затерялось в глубине веков. Спартанский законодатель Ликург в своей третьей ретре запрещал слишком часто нападать на один и тот же народ, чтобы враг не закалился в битвах, не научился обороняться и не сравнялся в воинской доблести со спартанцами. А нас неразумие судьбы забросило в такую кузницу, где мы почти непрерывно оказывались под ударами молота. И это не раздавило народ, а выковало такую силу, что сталь наших предков дожила даже до нашего поколения.

— Тебя ударили в глаз?

— Нет. А что?

— Под левым глазом синяк.

— Пустяки. Это все лоб. Наверно, маленькое кровоизлияние.

— Очень болит?

— Когда ты появилась, стало легче.

— Ох, Шавлего, ты прямо как маленький. Почему ты не пришел ко мне, вернувшись из города?

— Я приходил, но ты уже была в поле. Я решил повидаться с тобой вечером и вот направился к Алаверди, на праздник, чтобы скоротать время.

— Диссертацию сдал?

— Ну, там еще осталось немало работы. Кое-что надо исправить, и добавления нужны.

— Почему так долго пробыл в Тбилиси?

— Мой руководитель все соблазнял меня, уговаривал поехать с ним на раскопки в Болниси.

— А ты не поехал!

— Слишком долго пришлось бы с тобой не видеться.

Русудан слегка покраснела. Склонилась к нему с нежной улыбкой, и распустившиеся пряди волос пощекотали его лицо.

— Так из-за чего же ты задержался?

— Уточнял кое-какие места в своей работе с помощью профессора Апакидзе.

Русудан осторожно взяла в ладони его лицо и прижалась щекой к щеке.

— Так не больно?

— Напротив — боль утихает.

— А так? — Девушка прижалась крепче.

— И так нет.

— А сейчас?

— Нет, нет, нет! — Он обнял ее за шею и прижал к себе еще сильней.

— Ой, задушишь! А теперь скажи, передал ты Флоре мое письмо?

— Знаешь что, Русудан… У меня не было времени зайти к ней. Я переслал письмо по почте.

— Какой же ты лентяй! Ну можно ли поручить тебе какое-нибудь дело?

— Приедет она, не бойся, никуда не денется. На виноградный сбор непременно приедет.

— Ну, скажи, лентяй ты этакий, почему ты к ней не зашел?

— Не вышло, Русудан.

— Нет, скажи правду, скажи!

— А если это секрет?

— Ну, тогда другое дело… Но я-то ведь ничего от тебя не скрываю!

— Нет, скрываешь. Сама знаешь, что скрываешь.

— У меня нет никаких секретов.

— У каждого найдется хоть одна какая-нибудь тайна.

— Возможно. Но у меня нет.

— Есть.

— Говорю тебе, нет! Откуда ты взял? Нет у меня ни тайн, ни секретов.

— А я говорю — есть. Помнишь тот вечер?

Русудан поняла, о каком вечере идет речь.

— Помню. Ну и что?

— Я обещал привезти тебе такую же шляпу, как та, что ты уронила в воду. А ты как-то странно усмехнулась и ничего не ответила.

Звонкий женский смех разнесся в тишине палаты.

— Хочешь, скажу, что меня тогда позабавило?

— Не надо. Если бы хотела сказать, тогда же и сказала бы.

— Тогда я не могла сказать.

— А теперь можешь?

— Теперь могу.

— Если не хочешь, не говори.

— Скажу. Помнишь, ты однажды тащил хворост из лесу?

— Когда это?

— Мне даже день запомнился — это было в воскресный вечер. На спине у тебя громоздилась огромная вязанка хвороста, а сверху на ней сидел твой маленький племянник и, помахивая прутиком, распевал. И слова и мотив он, как видно, сам сочинил. Ты остановился отдохнуть, оперся концом вязанки о мой забор, и две проволоки в заборе лопнули.

— Ах, вот почему все так врезалось тебе в память!

— Я и ваш разговор запомнила. Хочешь, повторю его слово в слово?

— Вот это память! В самом деле?..

— Слово в слово!.. Сначала Тамаз сполз с вязанки:

«Эх, не покормил сегодня коня ячменем — и упал бедняга, не выдержал!»

Потом ты вылез из-под хвороста:

«Погоди, дурачок! Веревка мне в плечо врезалась!»

«Говорил я тебе — не снимай рубахи!»

«Если бы не снял рубашки, порвалась бы. Вот, дурачок, по твоей вине мы чужую ограду испортили».

«Ну, теперь ты, как мой дедушка, все на меня свалишь!»