Шрифт:
Реваз погладил ее по голове и ничего не ответил.
— И он тебя не любит, — вздохнув, продолжала девушка. — У вас у каждого своя печаль, одна, а я должна за обоих печалиться. Зачем ты сердишь его, почему не даешь людей в помощь полеводческим бригадам? Ведь у твоей бригады все работы уже закончены?
Реваз улыбнулся.
— Он уже успел тебе нажаловаться?
— Нет, это птичка мне весть принесла. Он ничего о нас не знает. А если узнаёт, то, наверно, страх как рассердится и огорчится. Реваз, почему ты не постараешься, чтобы он тебя полюбил?
— Я люблю всех, кто достоин любви… А твой отец хорошо знает, что лишних рабочих рук в моей бригаде нет и что дела у нас всегда хватает. И еще много чего он знает лучше, чем я.
Девушка опечалилась.
— И все-таки не понимаю, Реваз, что ты имеешь против него? Разве не он организовал в Чалиспири первый колхоз? Где ты найдешь в нашем районе другого человека, который бы столько лет беспрерывно руководил колхозом? Двадцать четыре года он работает председателем.
Реваз улыбнулся:
— Был перерыв. Он целых пять лет сидел председателем сельсовета в Напареули.
— Ну так что же? — не сдавалась девушка. — Все равно получается двадцать лет. Давай посчитаем. Колхоз в нашем селе основался… — Она снова запнулась и, подняв голову, спросила: — Когда был основан колхоз, Реваз?
Юноша отмахнулся:
— Незачем высчитывать. Я и так знаю — опыт, у твоего отца большой. Но в одном он все же не прав.
— В чем? Ну, в чем? — заволновалась девушка. — В районе он считается передовиком. Планы перевыполняет. Благодарность ему объявляют чуть ли не каждый год, а теперь, говорят, колхоз премируют легковой машиной, если урожай будет убран в срок. Ну, так в чем же он не прав? О Реваз! — Девушка взяла мозолистую руку парня и нежно прижала ее к своей щеке. — Я вас обоих люблю, очень люблю, пожалуй, больше, чем саму себя. Я ведь ради тебя, Реваз, пошла на все, ни перед чем не остановилась и приняла тебя таким, какой ты есть. А ты не хочешь принять моего отца таким, какой он есть. О, полюби его, любимый мой, полюби ради меня!
Горячие губы девушки обожгли руку Реваза.
— Разве я поп Ванка, что ты мне руку целуешь?
Парень осторожно высвободил руку, провел по ней ладонью другой руки и, ощутив оросившую ее теплую влагу, заговорил еще ласковей:
— Не плачь, Тамара, не плачь, не надо. Без тебя я жизнь ни в грош не ставлю, но твой отец… Знаешь что, Тамара?.. Ну, а если бы я объявил тебе, что послал в Подлески шесть человек жнецов и трех сноповязов, что бы ты тогда сказала?
— Куда это — в Подлески?
— Туда, куда отец твой велел.
— Что сказала бы? Да ничего, Реваз. Просто поверила бы.
— Ну, так это правда. Оттого я и опоздал сегодня к тебе, что ходил на гору проведать их. Очень хорошо поработали, никто не мог бы их упрекнуть.
Девушка медленно подняла на Реваза большие глаза. Улыбка тронула ее губы.
— Реваз, ты очень хороший, ты…
Она вдруг умолкла, вскочила с быстротой молнии и замерла.
На лестнице послышались шаги. Потом стукнула калитка и неподалеку тревожно заскулила собака.
— Уходи, Реваз, скорее!.. Отец во дворе. Может, заметил, что меня нет, и вышел искать. Скорей, Реваз, скорей!
Парень встал, обнял девушку за плечи. Потом неторопливо пересек освещенную луной полосу между каштаном и изгородью.
У перелаза он на мгновение остановился и, обернувшись, сказал так, чтобы слышно было ей одной:
— Но только ты знай — я послал людей в поле не ради твоего отца, а потому, что дело этого требовало.
5
Хатилеция брел по деревенской улице. У самой окраины острый глаз его заметил под высоким кленом какую-то неясную тень.
— Эй ты, кто ты такой? Чего торчишь там, словно столб межевой?
Тень не отозвалась.
Хатилеция посмотрел внимательней и спросил еще раз:
— Ты что, грузинского языка не понимаешь? Кто ты такой, спрашиваю.
— Что тебе от меня нужно, дедушка Ило? Сижу себе тут, никому не мешаю… Или, может, помешал тебе?
Старик сразу узнал по голосу, кто это. Он направился к клену, хотел перешагнуть через канаву, тянувшуюся вдоль улицы, но не рассчитал ее ширины и плюхнулся обеими ногами в воду.
Сидевший под кленом поспешил ему на помощь. Но старик управился сам — кое-как вылез из канавы и, хлюпая зачерпнувшими воду чувяками, подошел к клену.
— Здравствуй, Закро!
— Здравствуй, дедушка Ило.
— Ну, что ты тут притулился? Опять крали своей дожидаешься? — И Хатилеция ухмыльнулся так ехидно, что у бедного влюбленного парня упало сердце.
— А тебе что за дело, дедушка Ило, кого я тут дожидаюсь? Что тебе до меня и до моих забот? Ходишь по гостям, веселишься, ешь, пьешь, поешь, хмелеешь и радуешься жизни… Какая тебе печаль — сижу я тут или нет? Ну и пусть себе сижу — тебе-то я не мешаю? А если мешаю — скажи! Сразу же встану и уйду.