— Вы, оказывается, настоящий воин, дядя Сандро!

Доктор горько усмехнулся.

— Ошибаетесь, мой дорогой, я ненавижу войну, как ребенок — касторку. Вот, взгляните сюда. И смотрите внимательно. Эту картину написал для меня один мой друг, венгерский художник. Он был добровольцем в Испании, как и я, мы вместе дрались под Мадридом, и я трижды спас его от неминуемой смерти.

Гость глянул, обернувшись, на стену позади себя и встал, чтобы лучше рассмотреть картину.

На холсте, заключенном в огромную золоченую раму, прекрасная обнаженная женщина, закинув бессильные руки на плечи человека в белом халате и приклонив голову к его груди, искала у целителя защиты. У ног ее, припав на одно колено, топорщился ужасный черный скелет; обхватив цепкими руками гибкий стан и стройные лодыжки женщины, он сжимал ее в своих страшных объятиях. А врач, поддерживая одной рукой женщину, другою упирался скелету в затылок так, что жуткий череп с пустыми глазницами касался нижней челюстью ключиц.

— Вот так медицина старается избавить человечество от призрака смерти. Уже несколько тысячелетий, начиная с первого египетского лекаря и кончая последним потомком нашей врачебной династии Турманидзе, люди ломают себе голову над этой задачей. И вот сейчас весь мир как бы обезумел: изобретаются адские устройства для того, чтобы уничтожить лучшее создание природы.

Гость вернулся на свое место.

— Прекрасная живопись. Что же касается безумия, будто бы охватившего весь мир, то я с вами не согласен. Мне думается, нынче народы мира — это уже не те покорные овцы, которые еще не так давно опускали бюллетени в урну, даже не интересуясь, за кого они голосуют.

Доктор с любопытством глядел на молодого человека. Он задумчиво потер подбородок и спросил тоном вежливого удивления:.

— Неужели вам неизвестно, что избираемые считаются с избирателями, лишь пока они еще не избраны?

— Это-то известно, но весь вопрос в том, кого избирают и где. Можно мне стакан воды? — И гость потянулся к графину.

Доктор встал.

— Эта уже нагрелась. Давайте я принесу свежей.

Шавлего попытался протестовать:

— Я сам принесу, дядя Сандро.

— Да вы ведь не знаете, где кран. Дайте сюда графин.

Доктор вышел, а гость, оставшись один, стал осматриваться.

Комната, перегороженная пополам занавеской, была обставлена бедно и небрежно. Несколько хороших картин на стенах и шкаф, полный книг, не меняли впечатления. Около постели стоял стул, заваленный книгами и журналами, книги громоздились стопками и на чемодане у стены. В углу стоял маленький столик, на котором были беспорядочно разбросаны исписанные листы бумаги; тут же среди них скалил зубы пожелтелый череп. Над изголовьем постели, на стене, раскинулась большая карта Европы, а повыше на гвозде висел кортик с красивой рукояткой из слоновой кости. Под столом виднелись две-три колбы и несколько пробирок, изогнутые стеклянные трубки и спиртовая горелка. В общем, это помещение скорее походило на уединенное обиталище чудака исследователя, нежели на обжитую квартиру сельского врача.

Доктор вернулся с полным графином и налил гостю воды.

Шавлего выпил несколько глотков, поблагодарил и вернулся к прерванной беседе.

— Разве я неправильно говорю?

Доктор налил воды и себе.

— Нет, друг мой, не могу с вами согласиться. Человек всюду человек — с присущей ему психикой и поведением. Разве не одни и те же болезни поражают человека и там и здесь?

— Болезни у всех людей действительно общие, но идеи — не одни и те же, мысль различна. — Глядя, как стакан подрагивает в нетвердой руке собеседника, Шавлего думал: «Да, сильно подался, бедняга». Ему стало жаль старика.

Доктор поставил стакан и чуть ослабил галстук.

— Идеи могут быть разные, но сейчас весь мир объят одним общим страхом, нервической дрожью перед грозящей ему опасностью, так как в будущей войне, как сказал один умный человек, не будет ни победителей, ни побежденных.

— Вы так думаете? Моя формула иная: поднявший меч от меча погибнет.

— А по-моему, в грядущей войне погибнут все — и правые и виноватые. Знаете, что сказал Эйнштейн, когда его спросили, какой будет третья мировая война? А вот что: какой будет третья, не знаю, но в четвертой, без сомнения, будут драться дубинками. Вот как ответил Эйнштейн, молодой человек.

— Простите меня, дядя Сандро, но это — устарелый анекдот. Народы не позволят устроить еще одну мировую бойню.

Пододвинувшись со своим стулом ближе к столу, доктор облокотился на него.

Вдруг в дверь громко и настойчиво постучали.

Гость и хозяин вздрогнули.

Так стучатся, когда можно не чиниться с хозяином дома или когда горе и тревога придают пришедшему смелости.

Доктор встал, открыл дверь. В комнату вошла немолодая женщина.

— Доктор, помоги, в ноги тебе кланяюсь! Ребенок мой умирает.

Кончиком головного платка женщина вытирала слезы, катившиеся по ее морщинистому лицу.

Хозяин вздохнул с облегчением.

— Что с ним такое?

— Не знаю, доктор. Утром поел рыбы из жестяной коробки, и вот…

Врач кивнул Шавлего.

— Понятно. Поел консервов. Возможно, что отравился.

Он открыл домашнюю аптечку и стал в ней рыться. Торопливо укладывал он в сумку необходимые инструменты и медикаменты, успокаивая тем временем перепуганную женщину:

— Ничего страшного, что ты так переполошилась? Сейчас посмотрим его, сделаем все, что надо, и увидишь — завтра будет чирикать, как птичка.