— А ты шерстяных носков не надевай, носи бумажные.

— Ты что, поп, спятил? Тут жатва в разгаре — разве в нитяных носках проходишь? Или срезанной колючкой ногу занозишь, или ость пшеничная внутрь набьется, ступню исцарапает. Нет, чувяк — неподходящая обувь. Каламаны и легче и воздухом в них нога овевается, и упор лучше, ходить сподручней.

Священник снял старую вытертую шляпу, провел рукой по волосам, осторожно разобрал сбившиеся на затылке кудри и откинул их на плечи.

— Значит, отказываешь?

— Помилуй меня эта самая твоя пасха!.. Скажи, ты для глухих особ в колокола звонишь? Нет у меня — понял? А если бы и было, тебе все равно бы не дал.

— Почему же, упрямец? Что ты над ним трясешься, для какого случая бережешь? Может, на тот свет вскорости собираешься? Что ж, ты только решись, а поминки за мной.

— Не греши, преподобный, негоже тебе прятаться за чужую спину! На то ты и пастырь, чтобы всегда впереди своей паствы идти.

— Упаси бог всякого пастыря от таких овечек в стаде, как ты! Знаю тебя, старый волк, знаю, кто ты таков! Если что сорвется у тебя с языка, потом хоть кол на голове теши, все будешь стоять на своем. Вот, погоди, прокляну тебя со святыми образами!

— Где у тебя образа, разве Хатилеция оставил хоть один?

— Чтоб ему гореть в адском пламени, нечестивцу, чтоб сатана им, как костью, подавился! Одному дьяволу ведомо, куда он подевал содранные с икон золотые да серебряные оклады.

— А ты не огорчайся, козлобородый черт! Ты ведь и сам в ту пору немало поживился.

— Троицей клянусь, совсем с ума спятил, старый разбойник! — Священник выпростал из широких рукавов тощие руки и воздел их к небу. — Господи, прости ему, грешному, не слушай пса лающего!

— Ох и хитер же ты, Ванка! Постарайся хоть правдивостью уподобиться своему дружку и клянись не богом, а влажным винным кувшином!

На балкон поднялся Шавлего. Он приостановился на мгновение, а потом, скрывая улыбку, направился к гостю, нарочито склонив голову с почтительным видом:

— Благослови, отче!

Священник перекрестил молодого человека и протянул ему руку со словами:

— Во имя отца и сына и святого духа!

— Аминь, — заключил Шавлего, поздоровался с ним за руку и сел поблизости.

Годердзи загнул нос у постола, обметал его ремешком и стал плести кожаный шнурок для тесемок.

— Где ты пропадаешь до сих пор, парень? Мать твоя извелась, тебя дожидаясь. Ждала, ждала, прилегла на тахту да так, наверно, и заснула, не раздевшись.

— Повстречались ребята, затащили в столовую. А потом я к доктору заглянул, решил его проведать.

Извинившись перед гостем, Шавлего встал и прошел в комнату.

— Ух и молодец же у вас подрос! Под стать всему вашему хевсурскому роду. Где он пропадал? С тех пор как он с войны вернулся, я его и не видел. Почему хоть на лето не приезжал в деревню?

— Все по горам рыскал. А прошлым летом был в Москве.

— Что ж, какие у них еще дела? Хлеба не перестоятся, снопы не пересохнут, по гумну кружить не надо…

— Да ведь другого такого бездельника, как ты, в деревне не сыщешь, поп.

— Не греши перед богом, сын мой. Каждому на этом свете свое дело назначено.

Годердзи помолчал и вздохнул незаметно:

— «Сын мой»…. А ведь моему Тедо было разве что на два-три года меньше, чем тебе, преподобный!

— Да упокоит его господь в лоне Авраамовом!.. Так не дашь?

— Видно, очень уж тебя одолела старость, Ванка, — никак не можешь взять в толк: нет у меня!

— Помолиться Алаверди, чтобы все до дна высохло и утекло, если есть?

Годердзи усмехнулся:

— Помолись. Ты и Солико этим угрожал, да помнишь, как он тебе ответил?

Из комнаты вышел Шавлего.

— Да, мать уже заснула, дедушка. О чем ты, кто это угрожал Солико?

Священник поспешно надел шляпу и подоткнул полы рясы.

— Солико — вор! Зачем он утащил чужое добро? — При свете электрической лампочки водянисто поблескивали бесцветные, бегающие глазки-щелочки, прикрытые веками без ресниц.

— Что у вас украл Солико, батюшка?

Ответил ему Годердзи:

— Балки украл. Увез из лесу запасенные Ванкой обтесанные потолочные балки.

— Когда это?

— Вскоре после того, как установилась наша власть.

— Ну и что потом было?

— А было то, что Ванка пришел к Солико, вызвал его во двор и говорит: «Ты, бессовестный, привези ко мне сам, по своей воле, мои балки, украденные тобой из лесу, а не то прокляну так, что скрючит тебя и сгниешь заживо».

— Ну, а дальше?