— Наплевать мне на Ефрема! — обозлившись, заорал, по своему обыкновению, Габруа. — Оставь меня в покое! Ефрем меня нанял, Ефрем мне заплатил — вот я его товар и повез. А ты перестань почем зря председателя честить, а то как бы тебе, бугай ты этакий, рога не пообломали!

Годердзи нахмурил брови.

— Чтоб всей вашей породе сгинуть и пропасть! А еще скажете, что вы стоящие люди. Чем хвастаетесь? Тем, что его в Телави на руках носят? Конечно, будут носить! Урожай он снимает первым, первым рассчитывается с МТС, отваливает ей натурой, сколько положено, сдает зерно государству прежде, чем любой другой, и перевыполнение у него больше, чем у всех прочих.

Габруа развел руками, окинул присутствующих изумленно-вопросительным взглядом и снова повернулся к Годердзи:

— Вот как ты все знаешь, дай бог тебе здоровья! Зачем же тебе понадобилось ругать такого хорошего человека?

— Ругаю оттого, что заслуживает. Я и в лицо ему говорил, не стеснялся. Когда дома дитя голодное, гостей потчевать не дело! В колхозе едва по килограмму зерна распределяет, а сдает с перевыполнением. Ну хорошо, сдавай, сколько тебе по плану положено, зачем же лишнее отваливать, когда никто не просит? Показать себя хочет? Решил выдвинуться? — Годердзи вытянул шею вперед и гневно блеснул глазами из-под густых бровей. — Славы, почета захотел? Думаешь, не знаю, где тут собака зарыта?

К компании стариков подошел Шавлего, поздоровался, сказал каждому приветливое слово и попросил разрешения присесть рядом.

На дороге показались арбы, нагруженные соломой. Медленно тянулись они вереницей, прижимаясь к изгородям, когда доносился гудок приближавшейся автомашины.

Аробщики лениво нахлестывали гибкими хворостинами буйволов, склонивших могучие шеи под тяжелым ярмом.

Годердзи встал, даже не ответив на приветствие аробщиков, подошел сбоку к одной из арб и, ухватив горстью, вытащил из нее большой пук соломы.

— Ну-ка, посмотри, — он ткнул солому прямо в нос Габруа. — Да, да, смотри хорошенько. Видишь, сколько тут осталось зерна? Не меньше чем десятая часть. Где твой председатель? Не знает, не ведает? Да он и под землей видит — разве от него такое дело укроется? Комбайн-то с изношенными, негодными частями, жует как попало и выплевывает наружу. Женщины и детишки надрываются, подбирая колосья, солнце им уже голову просверлило; председатель кричит — чтобы я, дескать, ни одного колоса в жнивье оставленного не видел, а зерно вон где пропадает. Целый год кружили над ним, тряслись, а теперь на ветер пускаем. Взглянешь, так душа горит. Черт бы подрал твоего председателя! Да еще не смей о нем худого слова сказать! Паршивому ослу — паршивая дубинка… Председатель себе целый дворец поставил, а возьми-ка хотя бы Абрию, спроси, в какой он лачуге живет, Датию спроси! Я и про то знаю, куда дубовые балки делись, когда клуб разобрали.

Габруа нахохлился.

— Я их увез? Нет, ты скажи, я увез?

— Ну, кто бы тебя к ним подпустил? Тебе их и понюхать бы не дали.

— Так что же ты из меня душу выматываешь?

Годердзи презрительно швырнул ему солому в подол рубахи и вернулся на свое место.

— Чтобы рану вылизать, нужен не куриный клюв, а собачий язык. Чего ты в защитники к нему лезешь?

Габруа отряхивал с сердитым видом солому с рубахи.

— Да нет, и не так обстоит дело, как ты говоришь, Годердзи, — вмешался в разговор Саба. — Не будем так уж оплевывать человека. Немало он для деревни потрудился. Все, что сделано в Чалиспири хорошего, — его заслуга.

— Правильно, — подтвердил Датия Коротыш. — Не надо все его добрые дела, как говорится, в воду выбрасывать. А про солому он, наверно, не знает. Ведь он же крестьянин, у него тоже есть и сердце в груди, и кровь в жилах!

Габруа воспользовался подходящей минутой и заныл:

— Нет попу благословенья… Правильно сказано! Так оно бывает. Такое у человека счастье — ничего не поделаешь. Судьба!

Абрия улыбнулся, провел ладонью по желтым от табака усам и покачал головой:

— Да, уж верно, такое счастье… Иначе не ходил бы двадцать три года в председателях.

— Эх, — вздохнул Лурджана, — недаром сказано: везучего человека хоть в навоз посади, он и то счастье найдет.

Хатилеция фыркнул и едва не выронил трубку изо рта:

— На что тебе навоз? Ты и без удобрений как на опаре взошел.

Годердзи не спеша набил трубку, неторопливо зажег ее и так же неторопливо обвел беседующих насмешливым взглядом:

— Счастье? Судьба? На одной плите, в одной ограде было написано: «Ум в голове живет».

Прохожие читали и говорили:

«Правильно!»

А однажды шел мимо дурак, прочел и выругался:

«Что это за глупость, мол, написали? Конечно, ум в голове, не в ногах же!»

Схватил он булыжник, треснул в сердцах по гладкой плите и расшиб ее. И вдруг из расколотой плиты посыпались со звоном золото и серебро.

Вот так-то. Судьба слепа, иной раз дает тому, кому и не надо бы.

— Дай бог тебе радости, Годердзи, справедливый ты человек, — поддержал друга Зурия. — У Нико одна сопливая девчонка, а вон какие палаты себе поставил, тогда как Датия с восемью ребятишками в крохотной хижине ютится, задыхается.