— Это из той горсточки? — изумился Максим.

— Вот именно.

Глаза у юноши заблестели, он просиял.

— Провалиться мне, если ты не заткнешь за пояс всех этих ученых книжных червей! Ты молодчина, Русудан, молодчина!

— Постой, сумасшедший, куда ты?

— Хочу срезать немного травы для козленка, а то он у дяди Нико нынче ночью с голоду ноги протянет.

— Только не мешкай. Вода почти нагрелась, искупаешься.

— Я купался, когда переезжал через Алазани. Вот смотри — даже волосы еще не просохли.

— Брось дурить, Максим!

— Ладно, ладно, искупаюсь. Знаю, иначе ты мне в чистую постель не позволишь лечь.

Пока Максим ходил за травой, девушка успела зарезать курицу и стала ее ощипывать.

. — Не могла подождать, пока я вернусь? Ведь курица, зарезанная тобой, в горло не полезет.

— А ты не ешь, если не хочешь. Сними свой кинжал. Зачем ты его носишь дома?

Парень невольно взялся за пояс и сконфуженно улыбнулся.

— Я скажу тебе одну вещь, Русудан… Ты не рассердишься?

Девушка насторожилась.

— Давай выкладывай.

— Наша коза не стала бесплодной. Я отдал козленка одному лезгину вот за этот самый кинжал. Посмотри, какой красивый! Самая лучшая сталь. И до чего легкий — он и женщине по руке.

Русудан сдвинула брови, взяла у него кинжал.

— В самом деле хорош. Но зачем было меня обманывать? И почему ты никогда не говорил, что тебе нужен кинжал?

— У каждого настоящего чабана есть кинжал, Русудан, Мне уже давно хотелось его иметь. — Максим жалобно, умоляюще смотрел на девушку.

Лицо Русудан опять прояснилось.

— А зачем было отдавать козленка? Ведь я же тебе купила ружье. Сказал бы мне — купила бы кинжал.

— Но лезгин не хотел брать денег, Русудан! Думаешь, я не предлагал? Он хотел только козленка.

— Ну хорошо, хорошо, дурачок, перестань так жалобно на меня смотреть. Раз нужно, так нужно, ничего не поделаешь. Но в следующий раз непременно вырасти козленка.

Юноша, сидевший на корточках у огня, развеселился, вскочил и, войдя в марани, вынес оттуда сложенную длинную веревку.

— Пойду привяжу лошадь, Русудан!

Через час Максим, свежевымытый, аккуратно причесанный, одетый во все чистое, сидел за столом и уписывал свой ужин за обе щеки.

Золотистый пушок на подбородке и на верхней губе удивительно красил румяное, тронутое золотистым загаром лицо Максима. Голубые глаза юноши смотрели с благодарностью на хозяйку, которая подкладывала ему на тарелку самые лучшие куски.

— Слыхал — твой скакун сломал Арчилу руку.

— Не сломал, а только вывихнул. — Максим с хрустом обгладывал крепкими зубами куриную ножку. — Сам виноват — нечего соваться в наездники, ежели кишка тонка! А ведь целый день приставал ко мне, чтобы я ему коня уступил. Тут еще Вано подоспел, сказал мне про ветеринара… А то я бы не уехал, не отдал бы кабахи в чужие руки.

Русудан потянулась за бутылкой и подлила в стаканы вина.

— Об этом можешь не горевать, Максим. Кабахи все равно вам достался.

Чабан перегнулся через стол:

— Каким образом, Русудан?

— Знаешь, кто усмирил твоего коня и сбил кувшин с шеста? Внук старого Годердзи.

— Ого! Значит, наш, чалиспирский? Ты его видела?

— Имела счастье лицезреть.

— Ешь, Русудан, что ты вдруг заскучала? Возьми крылышко, ты ведь его любишь. Или вот вторую ножку. Хочешь, переломим дужку, побьемся об заклад?

— Я устала, Максим. И я поела, когда вернулась с поля. — Она спросила внезапно: — А как назовем песика?

— Как ты захочешь. Можно и его тоже назвать Ботверой.

— Нет, не надо. А то всякий раз, как кликну, буду вспоминать того несчастного пса. Лучше назовем его Мурия. Мордочка у него вся черная, так что имя подойдет.

— Ладно, Мурия так Мурия.

…После ужина Максим отвел козленка к дяде Нико. Когда он вернулся, Русудан была уже в постели.

Юноша прошел на цыпочках в другую комнату, тихонько притворил за собой дверь и, скинув одежду, с наслаждением растянулся на свежих, прохладных простынях.

Русудан долго не могла заснуть. Мысли цеплялись одна за другую, переплетались между собой, как ветви лоз на шпалерах.

Засыпая, девушка глянула на дверь: Максим неплотно закрыл ее и забыл заложить на крючок.

Она и не подумала встать: из соседней комнаты доносился густой мужской храп.

У председателя сельсовета вид был до крайности мрачный и раздраженный. Он бранился вполголоса, осыпая проклятиями сапожника, сшившего ему такие узкие сапоги.