— Клэр, знаешь, я хотел бы задать тебе один вопрос... Ты ведь обещаешь, что скажешь правду? — он устремил на меня свой чистый взор, в котором читалось любопытство и ребяческая дерзость.

— Конечно, Робин, — ответила я, в глубине души понимая, что если и придется солгать, то лишь ради его же блага.

— Ты влюблялась когда-нибудь, Клэр? — он застал меня врасплох.

Мне казалось, ему совсем не надо было знать подробности моей личной жизни — он был таким невинным, таким еще мальчишкой, что мне страшно было ответить ему правду, страшно было приоткрыть ему завесу взрослой жизни и любви, всех ее препятствий, разочарований, унижений. Я хотела сохранить в нем ребенка как можно дольше, именно в этом и состояло все его очарование, вся его прелесть.

— Подрастешь — узнаешь, малыш, — с улыбкой сказала я.

— А ты не боишься, Клэр, что я повзрослею быстрее, чем ты ожидаешь?

Боюсь, Робин, вот поэтому и не говорю. Ты мне нужен — настоящий, еще ребенок.

— А почему ты спрашиваешь, любила ли я когда-нибудь, или нет?

— Потому что мне бы хотелось получить твой совет, Клэр. Видишь ли, я... — Робин замялся, но я поняла, что он хотел сказать.

Он влюбился.

Вот и все. Мой малыш вырос, а я и не заметила этого. Сердце ухнуло куда-то вниз и разорвалось. Прошедшие шесть лет пролетели перед глазами. Прошлого не вернуть, а значит придется как-то жить дальше.

— Она знает об этом, Робин? — я старалась, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее.

— Вряд ли, — он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Тогда скажи ей. Робин, в чем дело? — мальчик неожиданно прижался ко мне, положил голову на плечо. Он смутился, стал каким-то робким, боязливым.

— Я думал, Клэр, ты догадываешься, — я посмотрела на него. На глубине его глаз плескались... любовь? Нежность? Обожание? И тут я поняла. Предмет его детской влюбленности — я. Легче мне от этой мысли не стало, но горечь и ревность исчезли.

— Робин, тебе всего четырнадцать, и твоя ребяческая влюбленность скоро пройдет. Обещаю, — я обняла его, погладила по макушке. Он был таким милым, таким родным, что сердце болезненно сжалось.

Он вдруг ловко вывернулся из моих объятий и встал со скамейки.

— Я ведь знаю, Клэр, ты любишь меня как ребенка. Ты все еще видишь во мне того маленького мальчика, с которым однажды познакомилась во дворе. Мне жаль, Клэр, но я больше не могу быть тебе младшим братиком. Я вырос, и перестал относиться к тебе, как к старшей сестре. Я не могу не любить тебя, Клэр, ты слишком взрослая, слишком красивая, слишком родная, моя, понимаешь? — Робин взглянул на меня своими печальными глазами, развернулся и пошел прочь.

Я сидела, обхватив голову руками. Слез не было — только отчаянная, бесконечная пустота. Тем же вечером я набрала его номер — он не взял трубку. А уже через пару дней я снова улетела заграницу.

* * *

Я отправилась в длительную поездку по разным странам, возвращаясь в Англию за четыре года всего несколько раз на короткие промежутки времени. С Робином я не виделась — сначала я еще звонила ему, пыталась как-то поговорить, но, так и не получив ответа, оставила эту затею. В конце концов, случилось так, как я и предполагала — он вырос, и это принесло с собой много трудностей. Мы не могли быть вместе, просто не должны были — да и в любом случае, во время нашей последней встречи ему было только четырнадцать. Постепенно горечь превратилась в светлую грусть — теперь я с легкой, печальной улыбкой вспоминала минуты, проведенные с ним...

Помню, как я, уже окончательно вернувшись в Англию, прогуливалась по городу. Стояла прохладная весенняя погода, дул игривый ветерок, и у меня на душе было радостно и спокойно. По дороге я зашла в кафе. Заказав, я выбрала уютный угловой столик и села. Признаться, я не сразу заметила его — он сидел, отвернувшись к окну, его лицо отражалось в стекле, и я стала наблюдать за ним. В его глазах мелькало отрешенное выражение, он словно размышлял о чем-то. Потом он развернулся, рука его потянулась к лежащей на столе ручке, и он стал что-то быстро строчить в блокноте. Я стала рассматривать его лицо — оно почти не изменилось, все те же пухловатые губы, курносый нос, мультяшные зеленые глаза, разве что черты по-взрослому заострились. Расстегнутый ворот рубашки открывал взгляду крупную шею. Поверх была накинута легкая драповая куртка.

Он продолжал что-то записывать, его пальцы сжимали ручку — такие знакомые, так часто обнимающие меня, держащие за руку... Робин. Родной, милый, нужный до чертиков. Он вдруг поднял на меня глаза, и от его по-детски чистого взора, такого же, как и четыре года назад, у меня все внутри перевернулось. В его взгляде не читалось и капли упрека, недовольства, злости — только бескрайняя печаль. Я и не заметила, как ноги уже сами несли меня к его столу. Я села напротив, продолжая в упор смотреть на него.