Когда я спрашиваю об этом папу, он улыбается и кладет мне руку на голову. Либо он считает меня дурочкой, либо не знает, что ответить. Ну и ну.

Потом папа говорит, что Бог разгневался и решил уничтожить весь мир, оставив в живых только нас. От этого мне должно стать грустно, но я не печалюсь. Получается, что я права: мы все равны – и люди, и муравьи, и мыши, и черви. Выживут лишь немногие, останутся лишь те, кого мы спасем. Спасется малышня, которую я собрала, – они будут откладывать яйца, высиживать их, вылупляться из них. Они снова заполнят землю. Червяки зароются в песок, мотыльки будут порхать по ночам, а у прудов поселятся саламандры. Мне нравится думать, что все это произойдет благодаря мне. Я знаю, думать так – грех, это гордыня, но ничего не могу с собой поделать. Спору нет, только Яхве может творить живое, но мне удалось спасти от гибели его малую толику. И это самый лучший поступок, о котором человек может только мечтать.

Медленно подкрадывается рассвет. Небо, затянутое серыми тучами, постепенно светлеет, а тучи на его фоне еще больше мрачнеют. Тучи наползают друг на друга, песок с жадностью поглощает льющиеся с небес потоки воды, требуя еще. Дождь шел б'oльшую часть ночи, земля раскисла, но так и осталась незатопленной.

Наводнения нет.

Ной стоит на верхней палубе в окружении домочадцев и двух дюжин озадаченных птиц. Ковчег простирается во все стороны, он необъятен и безмерен как сам Господь. Острые углы, плоское днище – гигантский короб, перемазанный смолой. Сейчас он упрямо стоит на земле, прирос к ней.

Ночью к ковчегу поодиночке и парами стягивались птицы, ищущие прибежища. Они дергают хвостами, стряхивая влагу, и чирикают, словно спрашивают друг друга о чем-то.

На палубе нет только Хама, он внизу – обходит корабль в поисках протечек и трещин.

От стихийно возникшего поселения на другом конце оливковой рощи отделяются несколько фигурок и направляются к ковчегу. Они подходят достаточно близко, чтобы можно было различить голоса. Что они говорят – непонятно, но суть ясна. Дождь есть, потопа нет. Ной – глупец. Ной – умалишенный. Ной слышит голоса, которые никто, кроме него, не слышит, и видит то, чего на самом деле не существует. Интересно, кто более безумен – сумасшедший или люди, которые ему доверились?

Сим прочищает горло. Он сконфужен и, кажется, хочет что-то спросить, но не решается и замолкает.

Хам протискивается сквозь люк в палубе, в его руках маленькая масляная лампада. Лицо перемазано, в бороде – солома.

– Пока протечек нет, – сообщает он. – Он вроде держит воду.

– Хорошо, – говорит Ной.

– В некоторых отсеках я особо не задерживался. – Хам качает головой и косо смотрит на Беру: – Там живут твари, что ты привезла с собой, женщина. Господи, кто же сотворил такое?

Бера загадочно улыбается:

– Спроси отца.

Хам снова качает головой и смотрит на люк в палубе. – Внизу такие чудовищные создания, – произносит он и морщится. Потом он переводит взгляд на птиц и спрашивает: – А этих кто притащил?

– Никто, – поясняет Мирн, – они сами.

Хам тихо ворчит. У всех на глазах на палубу опускаются две иволги – самец и самка, – два черно-рыжих комочка. Они вытягивают шеи в сторону своих приятелей: ворон, дроздов, сов – и щебечут.

– Интересно, может, они знают то, чего не знаем мы, – бормочет Сим.

Стоим мы, значит, на этом долбаном деревянном чудище и никуда не торопимся. Внизу толпится народ и потешается над нами. Все промокли – что они, что мы, но им, по крайней мере, весело. Ну и компания там собралась: если глаза меня не обманывают, у них вино и женщины. Смеются они, понятное дело, над ненормальным Ноем и его дурацкими планами. Врать не буду, такое мы слышим уже не первый год.

С нижних палуб доносятся сопение, фырканье, рычание, храп, рев и визг животных, которых мы грузили всю ночь. Вокруг нас столько птиц – шагу нельзя ступить, тут же попадаешь ногой во что-то живое.

Я совсем не в восторге от того, как развиваются события. Если потоп будет, так пускай он скорей начинается. Если потопа не будет, так и скажите – у меня дел невпроворот, да и с женой хочется развлечься.

Тут я кидаю взгляд на нашего старика и замираю от удивления – он улыбается. Вообще-то улыбку на лице у па видишь нечасто. Он постоянно мрачный, никаких чувств не проявляет. А тут скалится – улыбка от уха до уха. Подойди ко мне коза и скажи: «Прошу прощения, вы не отведете меня к ближайшему ручью», – я бы удивился меньше. Он широко развел руки в стороны, словно хочет обнять дождь, а его лицо устремлено ввысь, будто он обращается к Нему, скрывающемуся за тучами. Глаза крепко зажмурены, но, судя по тому, как подрагивает его голова, он сейчас беседует с чем-то великим.

Со свистом выдохнув воздух, он падает на колени и произносит:

– Благодарю тебя, Боже!

Птицы вокруг него начинают хлопать крыльями и взмывать в воздух, потом успокаиваются и снова садятся на палубу.

Скажу честно, у меня не получается с юмором относиться к нашему старику, когда он говорит с Яхве. Вы меня сразу поймете, вам достаточно услышать голос па или поймать на себе его безумный взгляд. Поэтому мы следуем примеру отца – бумс, бумс, бумс, – падаем на колени прямо в лужицы воды. Никто не зазевался, ни Хам, который, как и я, в такие моменты может сплошать, ни моя Мирн, которая, я подозреваю, б'oльшую часть времени витает в облаках.