— Зачем? Что думаете делать тут?

— Да тут к одному месту прибиться хотим. Старость одолевает, государь. Телеса покоя просят.

— Ты врешь, баба, — недовольно пробурчал Ешка.— Какая старость?! Когда государь Казань брал, ему было двадцать два, мне тридцать пять. Разность велика ли? Теперь, я вижу, мы снова государю надобны. Ты что думаешь, он нас брагу хлестать сюда позвал? Говори, Иван Васильевич, если надо, мы еще державе послужим.

— Вот за эти слова хвалю! А позвал я тебя, отец Ефим, вот зачем. Думаем мы в глуби кокшайских лесов срубить город. Ты бы сходил в те края да место для города подыскал бы. Сил хватит?

— Туда дойду, а обратно... Я то кой-как, а вот старуха моя, верно, не сдюжит. Если так, государь, размыслим: я в кокшайские места уйду, там заложу святую пустынь, осяду в ней, буду искать доброе место для града. Весточку, я чаю, подать сумею.

— Добро! — царь положил руку Ешке на плечо. — Я знал, что ты, как и прежде, делам государства радетель. Вести шли вот ей, — Иван кивнул головой на Ирину. — Она и рати туда снаряжать будет, и город строить.

— Не по плечу ношу кладешь, государь, — Ирина совсем не ожидала таких слов. — Города строит, рати собирает Разрядный приказ. Мне ли..,

— К делам привыкай, сношенька. Ты к тому сроку, может, царицей будешь.

Палага перекрестилась в испуге, глянула на Ешку. Недоуменно и тоже смущенно подняла брови Ирина. Иван понял бабий испуг — они подумали, что он прочит ее за себя.

— Вот замирение со Степкой Баторием сделаю — отрекусь от престола, на отдых уйду. Корону Федюне передам, пусть правит. А ты ему помощница первая. Посему за град на Кокшаге с тебя буду спрашивать. Посмотрю, какая ты будешь царица.

Ешка поднялся, перекрестился на образа:

— Спасибо, Иван Васильич, за хлеб-соль, нам пора.

— С богом, отец Ефим. Дадут тебе лошаденку с санями, я указал, еды на дорогу— и поезжай. К весне жду вестей. «Наградить бы чем-то .надо, — подумал парь, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры. — Как и тридцать лет назад, служат эти люди державе добровольно, сами дел полезных народу ищут, не спрашивая ни денег, ни благодарности. Вот и сейчас пошли в дикую даль без ропота, и верю — снова добрую службу сослужат мне. Вот тогда и награжу».

— Про сих людей, сношенька, не забывай. Дело сделают— награди. На таких вот подвижников и впредь опирайся.

За окнами сгустилась ночь, колокола тренькали вяло, видать, царевич приустал либо замерз. На колокольне, поди, ветренно, руки, поди, коченеют. Ирина слушает благовест, склонив на плечо голову.

— О чем думаешь, Иринушка? — тихо и ласково спрашивает Иван.

— О словах твоих думаю, о нове городе на Кокшаге. Таких городов мы настроили немало, а есть ли толк от них? И брат мой говаривал, и отец Ефим ныне то же сказал — волнения инородцев от крепостей происходят.

— Сии речи не умны! — царь выпил бокал вина, захмелел, начал говорить громко. — Я все северные страны обрусить хочу, к студеному морю выйти, а черемиса та — на пути моем. Немало крепостей мы поставили, это верно, но все они по Волге, по берегам. А народы дикие во глубине лесов, крепости волжские до них не достают. А мне надобно мечом и копьем подавить их, пусть головы к земле пригнут неподъемно.

— Я инако думаю, государь. Не осердишься на это?

— Говори, яко мыслишь. Ранее Иванушко прямые речи мне говорил, ныне окромя тебя некому.

— Разве не знаешь ты, что народ от мечей злобится. Инородцев надо кротостью, лаской приворожить, дружбу надо с ними вести. Тогда...

— С кем дружбу? С черемисой? Не зря говорят в людях: с одной стороны черемиса, с другой берегися. Знаю я, народ сей коварный зело. Я им и князя дал — по-губили, ясак не брал — все без толку. Прихвостни татарские— и ничего более. Чем еще их к дружбе склонить?

— Верой в бога единого, неделимого. Не с крепостей дружбу творить надобно, государь, а с часовенок. Ты, я чаю, неспроста монаха многомудрого в гости мне привел, а он утверждение свое на той земле начинает со святой пустыни. Вера христова...

— Огонь и меч — защита веры христовой! Не буде меча в руке моей, веру нехристи затопчут в навоз и грязь, и некому будет славить бога! Недруги мои...

— Недругов своих надобно уважать, государь мой. На-добно стремиться превратить их во друзей. Головы рубить легче всего. — Сказав последние слова, Ирина сама испугалась своей смелости. Таких упреков Иван не выносил. Но царь не возразил Ирине, как будто слов этих не слышал. Вылавливая из миски моченую бруснику, бросал крупные ягоды в рот, мелкие давил большим пальцем в ложке, слизывал языком. Потом заговорил мягко, беззлобно: