— Ты, душа моя, по женску канону судишь. И неправа во многом. А я жизнь знаю досконально. Вот гы говоришь: доброта, ласка. Может, с мужем, с милым это и надобно, а с людьми — вред! Да будет тебе известно, никакая доброта не останется безнаказанной. Ты человеку поверил, а он, скот, тебе изменил. Ты ему добро содеял, он непременно, подлец, злом отплатит. Вот приходит к тебе человече, просит взаймы денег. Ты ему дал, и он тут же тебе враг. Либо, свинья, долг тот не отдаст, либо будет клясть тебя на всех перекрестках за то, что ты последнее с него спустил. Вот сказала ты: к черемисам с добром надобно. Я ли им не радел? На три лета ясак и все налоги скостил, волю дал. И что же стало? Зубовный скрежет слышен — почему не на пять? Акпарса княжеским титлом возвеличил, золотом, серебром одаривал — людям меня за это благодарить бы следовало. А на деле? Сонмы завистников луговых появились и своего же владыку извели, а на меня бунтом кинулись, и до сих пор кидаются. Зло, мечи, гнет родят страх, это верно, зато со страхом приходит и уважение.

Вот ты про плаху помянула (услышал все-таки, подумала Ирина). Рубить, мол, головы легко. Легко это или трудно, не в том суть, но всякий государь рядом с троном палача ставит. И окромя пользы ничего не происходит. Ты, чай, сама видывала, сколько зевак к лобному месту в дни казни приходит. Тысячи и тысячи. Ни к одному храму, где о добре молитвы творят, столько никогда не прихаживало. Топоры стучат, кости хрустят, кровь рекой — и все довольны, у всех вроде праздник. Не пробовал я, но, видит бог, попробую. Сзову народ на казнь поглядеть, а потом приговоренных помилую. Помяни мое слово, с лобного места стащат за ноги и разорвут, пожалуй. Как же — такого зрелища лишил!

— Одну дерзость ты простил мне, прости и другую. В иное время ты попика этого рваного и на порог не пустил бы. А ныне вровень с собой посадил. Почему?

— Ну, почему?

— Потому как верных людей вокруг тебя осталось мало. И не только тебе, но и мне Борис жалобился, что на разведывание черемисских земель послать некого.

— Тут ты права, Иринушка. Друз&ями верными обнищал я. Но и другое пойми, черемиса друзьями моими не будут никогда!

— Твоими, может, и не будут, но простому русскому люду они не враги. Ныне все более мы о дружбе князей, королей да царей думаем, а надо бы в первую голову о единении народов государства заботиться. Вот ты многие народы покорил: и мордва, и чуваша, и черемиса, татара, вотяки ж, и сразу крепости начал строить.

— Да что вам крепости эти дались! Без них покорности инородцев не дождаться!

— Ас крепостями дождался?!

— Нет, но потому, что крепости не там поставлены, и мало их!

— Я супротив крепостей не стою. Я хочу сказать, что в города стрельцов и воевод сажать надобно меньше, а простого люду на земли те поселять больше. Земли там вольные, к пользованию трудные, и придется тем поселенцам вместе с инородцами лишения переносить, горе и беду мыкать. А это скрепляет людей, сдружает и усиливает.

— Вот-вот! Сдружившись да усилившись, они вместе воровать против меня начнут. Тогда поистине от крепостей пользы не будет.

— Ты не хочешь понять меня, государь. Я еще ранее сказала — инородцам надобно веру в господа бога нашего единого и неделимого внушить. И того...

— Добро, добро. Я не спорить к тебе пришел. Это я так, по привычке. Бери под свою руку это дело, строй грады на Кокшаге, на озере Санчурин, на Яран-реке. Церковь святую потрясем, найдем денег и на монастыри, и на храмы. Ищи, посылай наших людей на поселенье, сколь сможешь. Пробуй, испытывай, может, ты и права в мыслях своих, ибо радуешь ты меня смелостью, рвением к государственной полезности, широтой помыслов твоих. Может, и впрямь кротостью многого добиться можно.

— Спасибо, государь мой, за похвалу. Ранее я думала, что душа твоя ко мне не лежит.

— Было так, было. И теперь у меня упреки есть к тебе, и немалые.

— Слушаю тебя, Иван Васильевич.

— Надумал я державу передать Феде, потому как более некому. Но душа болит у меня. Недолговечен он будет на царстве. Здоровьем хил, духом слаб. Либо умрет, потому как государю железное здоровье требуется, либо сомнут его бояре.

— Но ты сам сказал — Борис будет рядом...

— Неродовит он. Вот если бы ты сына родила. Младенцем несмышленым и то он трон укрепил бы.

— Это все в воле божьей, государь.

Иван поглядел на смутившуюся Ирину, схватил штоф, налил полный бокал вина, выпил.

— А может, в твоей, душа моя?

— Как это?

— Я ж сказал тебе — роди сына. И если Федя немощен — согреши.

Ирина побледнела, встала из-за стола, подошла к окну:

— Побойся бога, государь! Греха побойся. Слова твои дерзки...

— Дерзости и греха не боюсь. Бывает, что и согрешить надобно во имя дела государственного. Ответствуй мне, что хуже — оставить державу без пастыря или грехом малым дать царству наследника умного, красивого и крепкого. Да и грех ли это, когда человеки стремятся оставить после себя доброе потомство? Не всяк ли муж и жена его в ночи объятия вершат, и не телесной услады ради, а дабы породить на свет нового человека?

На улице снова зазвенели утихшие было колокола. Ирина, услышав постыдные речи царя, хотела было крикнуть: Позволь, государь, мне уйти!», но какая-то неведомая сила остановила ее. Она сама длинными бессонными ночами думала о грехе, ее дух и плоть требовали материнства, она одна точно знала, что бесплодие — не ее вина. И не крикнула, не ушла, а сказала, не оборачиваясь от окна:

— То муж и жена, государь, а ты чему учишь?

— Но как быть, коли муж безъягл и доброго семени дать не может?!