Нашёлся и старец, пророчески истолковавший это видение. Намекая на царя Василия, он сказал:

— Думается мне, что к великому мужу из царских палат приближается смертельная опасность.

Тем временем Делагарди сказал царю:

— Сигизмунд, яко вепрь, изготовился к прыжку.

Но кто поведёт русское войско? Царь казался растерянным. Рассказывали, что когда царь возвратился с погребения племянника-воеводы, то едва вошёл в палату, как упал на царский престол и плакал горько, так что слёзы капали на пол с престола.

На другой день он пришёл к Гермогену на патриарший двор, в Крестовую палату.

— Ныне чаю, духовный пастырь, испросить, — начал царь, — как разгадать козни врага?

— Дозвольте мне, государь, изречь слово. Враг избрал своей жертвой самых крепких. Дозволь спросить, государь, пошто не стали вести дознание, дабы пред всеми стала воочию правда истинная? Без крепкого дознания как разгадать козни врага?

Василий потемнел лицом. Может быть, предвидел гнев брата Дмитрия, когда станут привлекать к допросу княгиню Катерину.

— Станем ли давать волю подозрениям? Как написано: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку...» Не обидеть бы, святой отец, друзей своих и добрых сограждан злыми подозрениями. Мало ли зла сотворили, пытая невинного казначея Иосифа!

— Я говорю, государь, о лживых согражданах, тех, о ком сказал Христос: «От нас вышли и на нас же поднялись». Ещё в наших руках сила. Ныне пришло время править грозою.

— Ныне пошлю на Сигизмунда воеводу князя Дмитрия, — сказал царь, как бы отвечая своим мыслям и одновременно возражая патриарху.

И Гермоген понял, что царь пришёл к нему, дабы укрепиться в своём намерении. Многие будут недовольны назначением его брата главным воеводой. Доселе его ратная служба не славилась успехами. Сердце Гермогена сжалось от дурного предчувствия. Поставить над войском, которое ещё оплакивало доблестного полководца князя Михаила, того, кто завидовал его успехам, не имея его достоинства! Что подумают об этом сами воины? На пользу ли победе будет и худая молва о супруге новоявленного воеводы? Кто хочет пренебречь худой молвой, царь Василий? О государь, более прямодушный, нежели осмотрительный, более гордый душой, нежели искусный в размышлении!

Но патриарх не мог сказать ему этих слов. Он благословил царя, исполненный смиренного величия.

Наступили дни, полные тревожных ожиданий и неопределённости. Дмитрий Шуйский и Делагарди повели свои войска к Смоленску, а польское войско шло им навстречу. Смерть Скопина-Шуйского вооружила Сигизмунда. Он поверил Михайле Салтыкову, что сия смерть — предвестие гибели Москвы, и послал гетмана Жолкевского разбить Дмитрия Шуйского и шведов. Русское войско было вдесятеро больше, но Сигизмунд и Жолкевский ожидали успеха от измены Салтыкова с товарищами. Оружием изменников были клевета и умение действовать согласованно и стремительно. Деньги и щедрые посулы быстро увеличивали число сподвижников Салтыкова. Русское войско было опутано сетью тайных агентов. Те старались ослабить его дух уверенностью в лёгкой победе. Действуя хитростью и коварством, лазутчики привели войско гетмана к спящему русскому стану неподалёку от селения Клушино совершенно неслышно. И хотя Шуйский и Делагарди быстро построили своё войско, внезапная атака гетмана с разных концов смешала оборону. Первой дрогнула конница и смяла пехоту. Воины Делагарди без всякого сопротивления предались ляхам, а сам Делагарди вступил в переговоры с королём и обещал не помогать русскому царю.

Измена Делагарди была последним ударом по русскому войску. Делагарди удалился к Новгороду с генералом Горном и шведами, письменно обещая царю помощь от короля шведского, в душе тая вероломные замыслы, которые, увы, будут иметь успех, хотя и временный.

Сколько же бесполезно погибло русичей в этой клушинской битве! Многих топтали конями, безоружных посекли, взяли в плен, где их ожидала мучительная кончина. Оставшиеся в живых несли с собой недобрые вести, усилившие общее уныние. Самым постыдным было то, что противник захватил даже бархатную хоругвь первого воеводы Дмитрия Шуйского, его карету, шлем, меч и булаву, не говоря уже о богатом обозе с соболями, сукнами и утварью, коими князь должен был за недостатком денег заплатить жалованье воинам Делагарди. Сам князь Дмитрий бежал к Можайску верхом, глухими дорогами, едва не увяз в болоте и, оставив коня, пешком пришёл в Можайск, а оттуда поехал в столицу к державному брату с трагической вестью.

Тем временем гетман Жолкевский, не теряя времени даром, начал приводить к присяге воинов русских и жителей окрестных сел сыну Сигизмунда, королевичу Владиславу. Салтыков и его клевреты распространяли воззвания гетмана с требованиями сдаться на милость нового царя — королевича Владислава. «Виною всех ваших зол является Шуйский, — писал гетман. — От него царство в крови и пепле. Для одного ли человека гибнуть миллионам? Спасение перед вами: победоносное войско королевское и новый царь благодатный. Да здравствует Владислав!»

Но беда, как говорится, не приходит одна. Подняли голову и стародавние мятежники и крамольники против царя Василия — Ляпуновы. Переманив на свою сторону московских стрельцов, Ляпунов поднял бунт и вступил в переговоры с другим крамольником — князем Василием Голицыным, обещая ему в случае победы московский престол, и одновременно он вёл переговоры с самозванцем в Калуге. Рязанское ополчение Ляпунова вновь угрожало Москве. Оставшийся без войска Василий просил помощи у городов, но Ляпунов не велел им слушаться царя. Василий вынужден был обратиться к сыновьям хана, но крымцы изменили, бежав в степь. Москва казалась беззащитной перед Лжедимитрием, который спокойно расположился в Коломенском.