Шрифт:
И слова те стали пророческими. Борис Годунов едва не весь их род истребил. А и ныне шептунов и зложелателей довольно. И нет такого места, где можно было бы спрятаться от злобы бесовской. О царстве ли тут думать? Животы бы свои сберечь! Мысли о славе, какие были у него в ранней молодости, он давно оставил. Господь рано избавил его от искушения. И милосердие Господа стало ему спасением. Ему ли хотеть венца для своего сына?! О ненависть бесовская, городящая одну напраслину на другую! Забыли, что сказано в Писании: «Кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме и не знает, куда идёт, потому что тьма ослепила ему глаза».
Он был так погружен в своё горе, что не сразу увидел идущего ему навстречу патриарха.
— Филарет, что печалуешься себе самому? Я вышел в патриарший сад на голос твой заботный.
Филарет озадаченно придержал шаг: ужели он разговаривал сам с собой? Он поклонился патриарху, и через минуту они рядом шли широкой садовой дорожкой.
— Я, старый Ермолай, пришёл сказать тебе доброе напутственное слово. В державе будет туга великая, но ты совершишь свой трудный подвиг и вернёшься здрав и невредим. Не вдруг, но через многие годы...
— Многие годы?!
— Не турбуйся! Сын твой Михаил здрав будет. Ему суждено будет принять царский венец...
— О, владыка! За что сии жестокие испытания роду нашему?!
— Противиться ли воле небес?
Чувствовалось, что он хочет сказать ещё что-то.
Филарет посмотрел на него выжидающе пытливо.
— Ныне я молил Господа, — продолжал Гермоген, — дабы утишил нашу державу, избавил её от засилья иноверцев, и Господь укрепил меня в мыслях, что нет иного пути для мира и тишины, помимо соборного избрания царя из рода, близкого к прежней царской династии. На Михаила вся надежда и упование наше.
Филарет тревожно оглянулся.
— Дозволь, владыка, удалиться, дабы в тишине восприять сказанное тобой!
— Постой, Филарет... Я не всё сказал. Не знаю, удастся ли нам ещё раз свидеться... Хочу сказать, что мне, Ермолаю, уже за семьдесят... И кому, как не тебе, пасти церковь Божью после меня.
— За что мне, недостойному, любовь и ласка твоя, святейший?!
— Так Господь соизволил... Небо благословляет только достойных. Ныне хочу напомнить тебе о тех несчастных, что нуждаются в твоей любви, коим ты единый можешь помочь... Я говорю о царе и его братьях. Бояре-изменники и гетман настояли на том, чтобы царя сослать в Иосифов монастырь. Там он едва не умер с голоду. И, слышно, гетман хочет отвезти его с братьями в Польшу. Но в записи, утверждённой гетманом, сказано, чтобы никого из русских в Польшу не вывозить. Нарушая запись и обращаясь с русским царём бесчестно, гетман и Сигизмунд погрубили Богу и унизили, не поставив ни во что нас, богомольцев. Ты передай гетману, что он крестное целование нарушил. Скажи, чтобы он взял царя и его братьев под своё личное бережение, чтоб тесноты ему не было и кормили его с братьями согласно их высокому сану...
25
В течение своей жизни Гермоген пришёл к наблюдению, что характер человека приноравливается к определённому возрасту. Один в юности молодец, а к старости сникает, другой всем берёт в зрелые годы. Он же, Гермоген, обрёл силу и мудрость к старости. Его прежние попытки определиться в жизни были слабы и нерешительны. И лишь после пятидесяти лет душа его окрепла и сложился могучий характер. К счастью, к тому времени здоровье не изменило ему. Может быть, и правду говорят иные философы, что здоровье человека крепится его душой.
Так это или не так, но в годы разора и смуты, когда Гермогену было за семьдесят, все деятельные соки его ума и души были в сборе, и здоровье, кажется, ни разу не изменило ему. Это был могучий дух, коему не было в то время равных. Вместе с церковными ему были по силам важные государственные дела. Его проницательный ум всюду проникал и всё охватывал.
И надо сказать, что он первый проведал, что в челе боярской измены был сам вождь семибоярской Думы князь Фёдор Мстиславский. Именем Боярской думы он писал все грамоты и делал все распоряжения, так что и сама Дума скрывалась в его имени. Его хлопотами поляки вошли в Москву, с его согласия велись переговоры, чтобы не Владислав, но сам Сигизмунд сел на русский трон. Но, судя по всему, многие тогда не понимали, каким губителем отечества был Мстиславский, и раскладывали вину за измену на всех бояр. Свидетельство тому можно найти в летописях: «Оскудеша премудрые старцы, эти седмичисленные бояры, изнемогоша чудные советники! Отнял Господь крепких земли!»
«Изнемогали» же бояре... от измены! Как тут не вспомнить Ивана Грозного! И хотя иных бояр он подозревал в измене напрасно, но в Мстиславском он не ошибался и не раз брал у него «запись», что не отъедет в Польшу. И ведь приходился родственником Грозному, пользовался при дворе великими почестями, награждался имениями и был самым первым ближним боярином.
Но что значит литовские корни! Потомок литовского короля Гедимина, он и прямил Литве и ссылался с Польшей. В начале августа 1610 года Сигизмунд прислал Мстиславскому похвальную грамоту. Польский король, писал русскому боярину: «И о прежнем твоём к нам радении и приязни бояре и думные люди сказывали: это у нас и у сына нашего в доброй памяти, дружбу твою и раденье мы и сын наш сделаем памятными перед всеми людьми, в государской милости и чести учинит тебя сын наш, по твоему отечеству и достоинству, выше всех братьи твоей бояр».
...Гермогену понадобилось много мужества, чтобы стать против первого господина на Руси, который по воле рока и врождённому коварству был и первым изменником. Схватка между ними была неизбежной, и Мстиславский это чувствовал. Он осторожничал, вёл уклончивые речи, скрывался за чужими спинами. Он опасался Гермогена, ибо патриарх мог всенародно проклясть его в соборе. После того как Мстиславский принял от Сигизмунда звание конюшего боярина (высшее вельможное звание), он стал избегать встреч с Гермогеном. Дивясь его трусливой осмотрительности, Гермоген обдумывал беседу с ним.