И вдруг Мстиславский сам пришёл к нему на патриарший двор вместе с Михайлой Салтыковым. Гермоген пытливо посмотрел на обоих, желая понять, зачем пожаловали. Накануне «седьмичные бояре» согласились признать Сигизмунда правителем России до приезда Владислава. Между тем из казны царской для Сигизмунда было отобрано лучшее, были разграблены дома и поместья Шуйских и ценные вещи были также отправлены Сигизмунду. Изменник-купец Фёдор Андронов, которому Сигизмунд дал звание думного дворянина, организовал по его повелению стрелецкое и казачье войско и начал наводить свои порядки в приказах, изгоняя оттуда дьяков, поставленных Шуйским, и назначая новых, которые соглашались быть слугами королевской милости. Всё это делалось с ведома Мстиславского. Возражений Гермогена не слушали.

Так зачем же пожаловали к нему Мстиславский с Михайлой Салтыковым? Вид Салтыкова выражал усердие и угодливость. Видно, что боярин пришёл о чём-то просить. У Мстиславского загодя ничего не узнаешь. Уклончив и хитёр, но славу о себе сумел создать добрую. И большой-то он хлебосол, и добрый христианин. У него и домовая церковь лучшая на Москве. Дорогие иконы на воротах, и слуги возле них остановят любого прохожего. Помолись за здоровье хозяина!

Это не помешало доброму христианину отнять у церкви участок земли и расположить на ней свою конюшню. Суд да правда восторжествуют не скоро. Пока же будет составлена запись: «Боярин Мстиславский приход у прихожан отнял и место храмовое утеснил».

Суровый вид Гермогена несколько смутил гостей. Редко кто выдерживал его внимательный взыскующий взгляд. Надул толстые губы Мстиславский, что выдавало его замешательство. Выпрямил грудь Салтыков, словно собирался идти на приступ.

— Что невеселы, бояре? Али Бог не милует? — спросил Гермоген.

— Како милует? Живём без царя... — ухватился за нужную ему нить разговора Салтыков.

— Пошто без царя? Крест-то Владиславу али не целовали?

— Владислав ещё молод. Не пришёл в полный разум, — заметил Мстиславский.

— Паны говорят, что избранию Владислава и нашему крестному целованию верить нельзя, — взял более решительную ноту Салтыков. — Вон и Казань отложилась, присягнула самозванцу...

Это был намёк на возможное дурное влияние Гермогена на своих земляков. Спохватившись, Салтыков решил поправиться:

— И на севере дела идут дурно для поляков. А Новгороду шведы да воры угрожают...

— И будут угрожать, ежели королевич станет медлить... Кто станет считаться с державой, где ни во что не ставят крестное целование! А что Владислав молод, — помолчав, продолжал Гермоген, — так мы в совет дадим ему знатных бояр...

— Надобно ждать сейма, просить ясновельможных панов об отпуске королевича. На это потребуется время, — заметил Мстиславский. — А как державе расстроенной оставаться без головы? Да и государь молодой... Как ему сразу войти в наши порядки, неведомые ему?!

— Доходы ныне идут не в казну, а в разные стороны, а войску надобно выдавать деньги, — добавил Салтыков. — Должности заняты людьми недостойными... Да и как верить народу, который уже привык нарушать клятвы?

— Ведомы нам эти речи, — строго заметил Гермоген. — То Сапега внушает королю, что присяга москвитян Владиславу подозрительна. Они-де хотят токмо выиграть время. И не станем хитрить, бояре: вы принимаете сторону панов. Это паны опасаются, что король снимет осаду Смоленска и они потеряют Смоленскую и Северскую земли.

— Помилуй, святейший! Какое ныне радение о панах? Нам бы о своих животах промыслить... — в горести, со слезами на глазах воскликнул Салтыков.

Гермоген посмотрел на него с едва заметной усмешкой. Ни один скоморох не умел так «представлять», как Салтыков. А уж слезу пустить, когда надо, он умел.

— А коли так, — заметил Гермоген, — пошто не болит у вас душа о разорении поляками Московского государства? Ныне получено письмо с дороги от Филарета и князя Голицына. Пишут, что королевские войска осадили Осташков, разоряют его окрестности, рассеялись по уездам и пустошат их. А тем временем некоторые изменники приезжают под Смоленск и присягают королю помимо Владислава... А он за это жалует их, даёт грамоты на вотчины и поместья...

— Король Сигизмунд желает тишины и спокойствия Московского государства, — тоном, как бы не допускающим возражений, заметил Мстиславский.

— Да вы-то, бояре, сами чего желаете? — сурово спросил Гермоген.

— Мы желаем признать до времени главою государства Сигизмунда, опекуна государя нашего, королевича Владислава... — с достоинством ответил Салтыков.

— И вы затем явились ко мне, бояре, чтобы и я признал главою государства Московского короля Сигизмунда? Не будет на то моего согласия! — тихо и твёрдо произнёс Гермоген.

Дальнейшее произошло быстро и неожиданно. Со словами: «Ты ещё указывать нам будешь, мятежник, поп захудалый!» — Салтыков выхватил нож и бросился на Гермогена. Гермоген взял в руки крест и осенил Салтыкова крестным знаменем. Не ожидавший этого боярин замер на месте. Он испугался креста. Гермоген громко произнёс:

— Крестное знамение да будет против твоего окаянного ножа! Будь ты проклят в сём веке и будущем!

— Да обратится против тебя твоё проклятие, окаянный поп! — выкрикнул злобно Салтыков, выбегая из палаты.