Яркий, горящий адовой болью взгляд. Зеркало, отражающее и мою агонию.

– Ничто нельзя вернуть. Мари больше нет. Нашей семьи больше нет. И смотреть на тебя – значит испытывать жуткую муку. Ты – мое напоминание о том, что Розмари мертва. Это невыносимо для меня. Невозможно…

– Она и моя дочь! Думаешь, для меня это выносимо? Подумай, каково мне приходится, и ты.., – в бирюзовых глазах заблестели ответные слезы, голос прервало сухое рыдание.

– Ты сам виноват. Отпустил ее, хотя не должен был. Надеешься на что-то, а надежды нет!

Каждая частица моего тела оплавлялась бескрайней болью, каждое мое слово – истошный крик души, накрученной на острые лезвия страдания.

– Я так долго училась просыпаться и не сворачиваться в клубок от кошмарного осознания реальности. Училась опускать занавес воспоминаний. Училась вообще не думать ни о чем, жить пустотой. Я не хочу двигаться дальше! Не хочу отпускать Мари!

Пелена слез уже полностью скрыла от меня его искаженное лицо. Голова взрывалась мигренью, судорожные вздохи не насыщали воздухом, тело ломило от навалившейся слабости.

– Если бы только ты знал… Я так по ней тоскую…

Я не могла остановиться. Я падала. Распадалась на сгорающие атомы муки. И мне надо было за что-то ухватиться.

Я почувствовала, как крепко он прижал меня к себе. Его теплое твердое тело дрожало вместе с моим.

– Тш-ш-ш, - он качал меня словно в колыбели, пальцы тянули волосы, запутавшись в них, мое сознание уплывало в темноту бесчувствия. – Все будет хорошо, любимая. Пусть не сейчас, зато потом.

Жесткие иглы влажной щетины вжались в мою щеку.

– Ты нужна мне. И что бы ты ни говорила, я нужен тебе. Я чувствую это. Сердце не может обманывать. Все будет хорошо, я залечу все твои раны. Пусть и не сразу. Обещаю тебе… Обещаю. Я люблю тебя. И не будет никогда иначе.

Губы шевелились на моем лбу, ласкали ухо. Потом лепестки прикосновений легли на закрывшиеся веки, на миг накрыли губы. Унимали лихорадку, дарили покой, предрекали новый страх, новую боль.

Я падала. Но мне надо было за что-то ухватиться. Я обернула свои руки вокруг плеч прильнувшего ко мне мужа. Его мокрое лицо зарылось в изгиб моей шеи.

За стенами бушевало море, все еще в мытарствах пронесшейся бури. Но сквозь французские окна я видела, что тучи уже стали подниматься, обозначая надежду на то, что последние искры закатного солнца все-таки пробьются в дом.

ЭПИЛОГ

7 июня. Вашингтон. Отс-стрит.

Она выглядела довольной, но я не желала задумываться о причинах этого.

Видимо, по ее мнению, я демонстрирую какой-то прогресс.

Прогресс – сдвиг с мертвой точки…На движении вперед все еще стояло вето.

Некомфортно пошевелившись на кушетке, я затеребила в руках носовой платок.

До сих пор было непривычно без гипнотически вьющейся перед глазами завесы сигаретного дыма. Будто я была нагой. Уязвимой, открытой каждому взгляду и слову.

За несколько месяцев бесед в этом кабинете я научилась сосуществовать с этим чувством.

Она положила ногу на ногу. Красивые линии лодыжки и колена вновь под черной вуалью узоров.

Доктор Аманда Питт была педантична и консервативна во всем. Кроме легкомысленного настроя, который демонстрируется выбором колготок. Сегодня – продольные и поперечные рисунки точек, расползающихся в овалы. Напоминающие детские представления о каплях дождя на листе альбома.

…Мари часто рисовала дождь. Потом я научила ее рисовать зонтик и крохотную фигурку девочки под ним.

– Есть что-то, что представляет для вас наибольшую трудность на данный момент?

Все еще было тяжело формировать боль в слова. Быть откровенной, выражая то, в чем нельзя быть откровенной, на что нельзя наложить швы разговора по душам.

Расставляя слова в своем будущем ответе, я заскользила взглядом по кабинету.

Безликие белые, бежевые, орехово-коричневые тона сегодня были вплетены в игру солнечного света, делающего их немного волшебными. Витиевато-закрученные буквы на серебристых листах дипломов исчезли за ровной гладью золота, легшей на стекло, - магическое зеркало. Прочертив две ровные широкие полосы – дорожки из желтого кирпича, солнце затерялось в сухой композиции, занимавшей место в углу: на черных мертвых ветвях, вытянувших сухие кривые и узловатые пальцы к самому потолку, красовались нежно-розовые звезды четырех крупных цветков.