Я хотела раствориться в этом моменте. Забыться… А потом, возможно, снова потеряться в глазах любимого, в его нежности, во вселенной его страсти.

– Мама!

Я вздрогнула, открыла глаза. Моя девочка проснулась.

Тэд отстранился, покинул мое тело, оставляя внутри засаднившее сожаление и теплую влагу. Я поднялась, справившись со слабостью и ватными ногами, надела халат.

– Я здесь, солнышко, - крикнула я, распахнув дверь, успокаивая малышку.

Обернувшись, я послала улыбку растянувшемуся на постели Тэду, окинув его тело ласкающим взглядом.

Блестящие теплой негой глаза, яркие губы, хранящие полноту наших поцелуев, щетина на подбородке, вздымающаяся грудь, поросль волосков на ней, во впадинах подмышек, впалый живот, разделенный не две идеальные половины темнеющей дорожкой, ведущей к оплоту моих желаний.

Великолепие моего счастья. Я так любила на него смотреть.

…Чуть позже, повторно уложив дочку, я сидела на краешке ее кровати и наблюдала за ее сном.

Совсем недавно Тэд убрал бортики, малышка часто беспокойно спала, и быть к ней так близко, пока за закрытыми бирюзовыми глазками располагают свои сюжеты сказки, являлось чем-то новым для меня.

Осторожным движением расправив спутанные локоны, я невесомо коснулась прохладного лобика губами.

– Спи, мое солнышко, - прошептала я, подтягивая на хрупкие плечи покрывало.

Она действительно была как солнышко: яркая, красивая, светлая, непокорная.

Июльская ночь черным покрывалом расстелилась за окном, ожидая, высматривая проблески звезд тысячью очей.

Это был последний день моей счастливой жизни.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

18 ноября. Вашингтон. Отс-стрит.

Она скрестила ноги в черных узорных колготках. Прямые пересекающие линии, четкие, грифельно-очерченные, бескомпромиссные, образующие широкие ромбы. Как дороги. Дороги, которые ведут только в одну сторону: прямо в прожорливый разверзнутый зев смерти.

Аманда Питт. Дипломированный психолог, о чем свидетельствуют серебристо-белые прямоугольники, вставленные в ореховые рамы и повешенные на стену напротив кушетки. На случай, если вдруг вы засомневались, куда именно попали: к мисс «Легкомысленные ножки» или же к выпускнице медицинского факультета Гарварда и магистра кафедры психологии Йелля?

– Каким вы видите свое будущее, Белла?

Розовые, нейтрально накрашенные губы доктора Питт зашевелились. Ее голосовые связки модулировали звуки, но мне они казались чужеземным наречием, округляемым и смягчаемым двумя половинами рта.

– Простите, - хрипло пробормотала я и потянулась к сумочке у своего правого бедра. Похрустывающая кожа кушетки вторила амплитуде моих движений. – Могу я закурить?

Она растерялась. Всего на долю секунды. Во взгляде блеснула молния очередного вывода обо мне.

Да, доктор, сделайте пометку в своем блокноте: курильщица, стаж два с половиной месяца.

Чем мне может помочь эта по-деловому собранная платиновая блондинка, изучающая каждый мой жест, каждое слово, каждую позу, вдох и выдох, как изучают под микроскопом раковую клетку, желая найти способ управлять ее ростом и делением?

Что вообще она может знать о смерти тогда, когда в ее глазах весь груз научного исследования жизни?

Доктор Хейл кивнула, хотя и без этого вежливого согласия мои пальцы нащупали пачку сигарет и приютившуюся под ней зажигалку.

Мы посмотрели друг на друга в секундной дуэли взглядами. Она – с бесстрастностью наблюдателя, я – с равнодушием смертника. Затем нас разделил вспыхнувший огонь зажигалки.

Горько-сладкий никотиновый дым заволок легкие и голову. Я чуть расслабилась, раскрылась. Мисс Анализ сразу же поймала момент:

– Так каким вы видите свое будущее, Белла?

– Ледяная пустыня, - искренне ответила я, выпустив струю дыма, сосредотачиваясь на его гипнотическом колыхании. – Пустыня черного льда, без света, без воздуха. Лишь пустота.

Карандаш доктора Питт, казалось, зажил бурной жизнью, заходясь в пляске по бумаге блокнота.

– Чер-но-та, - произнесла я по слогам ровным голосом, то ли желая помочь ей зафиксировать диагноз, то ли оформляя в слова холодящее прикосновение крыльев смерти, опустившихся на мои плечи четыре месяца и два дня назад. Тяжелые, сковывающие каждый порыв жизни морозным дыханием.

– Да, нелегко пережить то, что пережили вы, - серые прозрачные глаза смотрели прямо в мои, внушая, призывая к доверию. – Но вам не кажется, что у вас может быть новая жизнь? Вы еще молоды. Всего тридцать один год.