Послышались шаги возле калитки, потом — во дворе. Не оставалось сомнений: кто-то задержал Михайлюка и шел сюда. Семенцов сдвинул в сторону сундук, под которым был ход в подпол, погасил лампочку, столкнул Костю в подпол, а сам шагнул к двери, нащупывая в кармане наган. Шаги приближались.

— Пожалуйте, окажите уважение, — говорил между тем Михайлюк, все повышая голос, очевидно, чтобы предупредить Семенцова. — Погода собачья и служба ваша, правду сказать, тоже… собачья.

— Что-о? В морду захотел? Отворяй, хромой черт!

— Так смотрите… не оступитесь, — уже не скрывая насмешки, ответил Михайлюк и толкнул костылем дверь. Семенцов отступил за дверь, готовый встретить неизвестного, с которым, видимо, не без умысла так дерзко разговаривал Михайлюк.

Дверь шумно распахнулась. В комнату вошли двое. Михайлюк, чуть задев Семенцова плечом, принялся шарить по столу, разыскивая спички и бормоча: «Сей момент… извиняюсь». Неожиданно он повернулся, костыль скрипнул в его руках, послышался удар.

— Хватай его! — крикнул Михайлюк, зная, что Семенцов здесь. И не успел спутник Михайлюка опомниться от удара костылем, как железные руки Семенцова нашли его в темноте и сдавили его горло, а Михайлюк заткнул ему рот тряпкой. После этого Семенцов повалил его на пол, а Михайлюк, прыгая на одном костыле, отыскал спички и зажег лампу.

Теперь Семенцов и Костя, высунувший голову из подпола, могли разглядеть, кого послал им бог. Это был Данила Галаган, — полицай, собственной персоной.

Пока он приходил в себя, Михайлюк рассказал, как все случилось.

— Только я вышел за калитку, вижу — кто-то под окном стоит. «Ага, — думаю, — вон ты где!». Его в чине повысили, он и старается. — «Стой! — кричит, — я за тобой давно посматриваю, тля безногая!» Это он мне. А я, конечно, шапку долой и поздравляю с чином, честь-честью, все как полагается. Куда там! С кулаками лезет. «Кого прячешь?» Ну, я иду, конечно, а сам прикидываю: стоящее это дело или не стоящее? Может, самого спросим? — кивнул Михайлюк на Галагана, который уже пришел в себя и дико смотрел то на хозяина, то на Семенцова.

Костя вылез из подпола и встал у стены. Семенцов приказал ему завесить окно поплотнее и, предупредив Галагана, что прострелит его паршивую башку, если он пикнет, приступил к допросу. Кляп был вынут. Галаган увидел направленный на него пистолет и начал послушно выкладывать все, что знал об интересовавшем Семенцова складе: там, в амбаре «Рыбаксоюза», хранится большой запас тола, потому и поставлен караул.

В надежде задобрить Семенцова Галаган сверх того признался, что слышал от офицеров, квартирующих в его доме: за городом спешно возводится новая пристань, там будет перевалочный пункт, отсюда боеприпасы, техника, продовольствие должны следовать морем к фронту…

— А товарища Аносова кто выдал? — спросил Михайлюк.

— Не знаю… святой крест, не знаю!

— А Шевелевича и его жинку? А хворого Гриценко, его сын на фронте… Вспомни, вспомни, Данила Тимофеевич, — невозмутимо продолжал Михайлюк.

— Не я, не я, — затрясся Галаган. — Мое дело сполнять…

— А нашего товарища Аносова кто выдал? — повторил тем же ровным, страшным голосом Михайлюк. — Он твою дочку учил, сына учил, в люди их вывел…

Галаган молчал.

— Аносов в подвале гестапо?

Галаган утвердительно кивнул.

— Скоро?

Г алаган от страха не сразу понял, о чем его спрашивают, а поняв, через силу пролепетал:

— Завтра.

Семенцов безмолвствовал во время этого диалога. При последнем слове Галагана он быстро приставил пистолет к его голове:

— Врешь, чертов сын!

Галаган побожился, что сегодня был отдан приказ поставить наутро виселицу на площади.

Теперь замолчали все. Михайлюк тяжело опустился на табурет. Семенцов не уродил с Галагана ястребиных бешеных глаз. Костя ежился у стены, его била лихорадка.

Больше Галаган не был нужен. Ему опять заткнули рот кляпом, связали, впихнули в мешок, который нашелся у Михайлюка, и вытащили во двор, а со двора — оврагом — вниз, к берегу моря.

Галаган, услышав плеск прибоя, завертелся в мешке, как кот. Михайлюк отыскал на берегу увесистый камень. Семенцов привязал камень к мешку, взвалил мешок на плечи и вошел в море. Мешок бесшумно опустился на дно.

Задерживаться теперь в городе было ни к чему. Нужно было спешить либо к морякам, либо в отряд… нет, к морякам ближе — и попытаться спасти комиссара. Семенцов и сейчас еще не верил, что казнь назначена на завтра.

Он постоял в тяжелом раздумье посреди комнаты.

— Пошли, — сказал он Косте, который все еще ежился, словно ему было холодно. Костя отрицательно покачал головой.

— Ты что? — не понял Семенцов.

— Я останусь, — сказал Костя.

— Это ты брось, шутки шутить не время.

— Я останусь… я вместе с Михайлюком, — упрямо повторил Костя.

Семенцов посмотрел на Михайлюка.

— Что же… пускай, — проворчал тот. Семенцов подумал, что мальчишке, пожалуй, и правда: лучше остаться. Без него ом быстрее доберется до хутора. А днем Костя и сам найдет дорогу.