Словом, хоть прием и давно известный, описанный в литературе, но по-прежнему действует наверняка. Вот как надо начинать работу! С уверенностью в завтрашнем дне и послезавтрашнем тоже.

А я, увы, трус и слабак. Нерешительный, неуверенный в себе. Все время думаю: да куда мне! И крепость эту обхаживаю со всех сторон, пожалуй, десятки лет уже. С детства. То пытаюсь взять ее штурмом, несусь сломя голову, безоружная, наивная, разину рот от восхищения, готовая узнать, познать, открыть, мол, поделись, умоляю, я же вреда не причиню. А она не сдается. Молчит и не отвечает. То годами веду осаду: шатаюсь вокруг, разговариваю с археологами, с реставраторами, пристаю к научным работникам, гуляю неподалеку, сижу у реки, опершись спиной о крепостную стену. Трогаю камни, глажу, всматриваюсь, мысленно спрашиваю. А она, неприступная, вообще как будто и внимания на меня не обращает, не откликается, высокомерная, холодная, безмолвная. То зайду с главного входа через большой деревянный вечный мост, то со стороны Днестра, добравшись моторной лодкой с помощью друзей. То отдаю мзду за вход, как обычный турист, то забегу нелегально, тайными тропами, в обход. То прихожу побыть наедине, когда нет никого, только она и я, стою, прислушиваюсь. То заявлюсь в крепость в дни исторических реконструкций, когда играет она с новыми поколениями в баталии, сражения, осаду и штурмы, играет не всерьез, легко, посмеиваясь, как кошка с мышкой, мол, ну-ну, попробуйте. Ты мне никто, как будто говорит она мне, и сил у тебя недостаточно, и душа у тебя, как вижу, мелкая, и намерений твоих я не чувствую, неконкретны они, твои намерения, туманны они, твои намерения. Таких много тут было во все века, и никто, ни один не взял меня ни силой, ни лаской, ни уговорами, ни посулами. Да, бывало, стояли во дворах моих разные люди, бились и убивали друг друга, жгли, разрушали, уничтожали, но ни один, ни один тайн моих не узнал и не унес.

Она притягивает меня так, как будто в прошлой жизни я имела к ней близкое, практически родственное отношение. Знать бы, знать бы. Да, я хожу туда часто, брожу по крепости и вокруг подолгу, обязательно вожу туда своих гостей, рассматриваю ее чужими глазами. И кажется, я там помню и знаю все: каждый камень, каждую ступеньку. Руки мои помнят прикосновение к холодным стенам и к деревянным перилам мостов и лестниц, сердце мое помнит страх высоты, когда поднимаешься на самую высокую башню и с нее смотришь вниз, ноги помнят, как бежать потом к Днестру, куда и как ступать, перескакивая с камня на камень, чтобы не поскользнуться и не упасть. Мне кажется, я помню и чувствую едва уловимый из прошлого запах костров, дыма, мокрой шерсти, кожи, лошадей. Железа запах едкий такой, что чувствуется во рту. Я слышу запах грязи, крови, пожарищ. Скошенной травы и гнилых водорослей. Когда я привожу туда гостей своих, всегда спрашиваю, заглядывая пытливо в лицо:

– Ты чувствуешь запах? Чувствуешь?

– Да, – как правило, отвечает гость мой, к себе прислушиваясь, – пахнет речная вода. И что… Камни. Пахнут стены. Чем-то еще. Не могу понять чем.

Я прожила рядом с ней несколько жизней. И когда бы ни приходила туда, а приходила я часто и проводила там внутри много времени, чувствовала себя эмигранткой. Снаружи менялся строй, на символические троны – большие и поменьше – влезал то один, то другой, страстно обещавший послужить народу, очередной, как правило, негодяй, подгребавший под себя длинными руками все, что плохо лежит. Менялась жизнь, менялись города и села, менялись ценности, менялась мода, уходили навсегда одни люди, рождались, росли и взрослели другие. А в Аргидаве все оставалось по-прежнему. Неприступные стены чуть крошились от ветра, дождей и снегов, плохо росла трава, а деревьев испокон веков там не было. Редко в Аргидаву залетала птица, но никогда не селилась там внутри, не вила гнезда. Не было в Аргидаве ни насекомых, ни пресмыкающихся, ни мелких грызунов, как будто жизнь обходила ее стороной, боялась там заселиться, как будто Аргидава была необитаемой, готовой для чего-то искусственной планетой. Хотя, как я полагаю (да что там, уверена!), она сама по себе была живой: нервной и чуткой.

…И чувствовала я, что мне давно пора было, пора. Но крепость не сдавалась. Была неприступна и хранила молчание, поглядывая надменно и свысока на меня, прибегавшую туда все чаще и чаще, просившую о милости беседы тихой, почти безмолвной, один на один, о позволении расслышать, постигнуть и разгадать, давая клятвенные обещания не навредить.

«Не ты! – как будто говорила мрачно. – Безнадежны попытки твои. Не ты! Не сможешь. Не ты! – дерзила она мне. – Дура ты. Девка неразумная, легкомысленная, – дразнила.

Ах так?! Не я?!

И тогда я придумала Машу, свою героиню, свое отражение. Хотя… Маша – это не я. Ну или почти не я. Или не совсем. Различие между нами в том, что Маша-персонаж гораздо лучше меня, автора. Решительней, смелей, отважней, изобретательней. Благородней. И… доверчивей.

И в конце концов, ответственности у меня меньше, потому что как только она, Маша, попала в эту рукопись, огляделась да устроилась, она тут же зажила своей жизнью, стала вести себя так, что я, автор, не уставала удивляться, и совершать поступки, на которые я сама никогда бы не решилась.

Впервые Машку привели в крепость родители. И еще с ними был друг родителей, бывший одноклассник Леночки и Олега, Тищенко. Профессор Тищенко. Когда профессор вошел в дом, легкий, тощий, подсушенный солнцем, он присел рядом с пятилетней Машкой, протянул ей руку и представился:

– Тищенко.

– Маша, – серьезно ответила Маша. – Тищенко – это твое имя?

– Да. Это мое имя, – ответил Тищенко.

– Другого имени у тебя нет? Только одно? Как у кота? Тиша?

– Ладно, называй меня Тиша. Как кота, – рассмеялся Тищенко.

Маша погладила Тищенко по щеке:

– Тиша.

Тищенко рассмеялся, большой крепкой рукой прижал ее ладошку к своей щеке и поцеловал ее крохотную лапку.

Ну наконец ее привели туда. С одной стороны за руку ее держал Олежик, ее папа, с другой стороны – Тиша. Привели ее на Турецкий мост, и девочка глянула вниз – ааах! – ахнула, закружилась голова. Внизу лежала Аргидава. Они с подругой Миркой облазили к тому времени, как им казалось, все загадочные для пятилетних детей места. Но это! В их родном городе! Сказочная и подлинная, царственная и неприступная. Она не помещалась у Маши в глазах. Она не помещалась у маленькой Маши в груди, в сердце. Маша задыхалась, кашляла, полились слезы. В тот раз она разревелась и побоялась спускаться вниз. Родители, Олежик и Леночка, сочли это капризом, а дядя Тищенко, Тиша, внимательный и остро слышащий, отнесся к ее слезам сочувственно. Когда пришли домой, за обедом он много чего интересного рассказал о крепости.

Долго боялась Маша. Внутрь вошла, пожалуй, через несколько лет после знакомства. Лет через пять, наверное. И с тех пор бегала туда постоянно. И не было для Маши места притягательней в мире, чем Аргидава. Она бежала туда, когда была счастлива, ходила поплакать, когда огорчалась. Как говорится, в горе и в радости. Часто просто стояла на Турецком мосту, и они – Аргидава и девочка – смотрели друг на друга. И обе ощущали себя бессмертными. Маша – потому что была еще ребенком, а в детстве все бессмертные. Крепость – потому что была на самом деле вечной, существовавшей всегда. Они осторожно двигались навстречу друг другу с разных сторон. И с какого-то дня крепость вдруг начала узнавать человека, девочку Машу, они стали не чужими. В какую погоду ни плелась бы Маша туда, вдруг именно над ними – над нею и над крепостью – рассеивались тучи, прекращался дождь, затихал ветер и даже сквозняки, так присущие старинным замкам и фортам, старались не беспокоить лишний раз. Вокруг могли быть гроза и ураган, снегопад и буря, а в крепости делалось тихо, спокойно, сухо и безветренно. Аргидава, живая, много испытавшая, тысячу раз поднимавшаяся из тлена, переполненная, перенасыщенная человеческими чувствами – ненавистью, яростью, страхом, любовью, мужеством и отвагой, – помнившая и рождения, и смерти, слышавшая последние страдальческие стоны и отчаянные боевые кличи, бывшая немым свидетелем коварных, подлых интриг и убийств, пленения невинных, откупа виновных, она, одинокая, то замерзавшая в ледяной корке зимнего Днестра, то раскалявшаяся до красноты в кипящей от пожаров воде, безмолвно страдавшая и разрушающаяся, отчаянная, иступленная, сиротливая, тоскующая, она, величественная, вдруг стала приглядываться и прислушиваться. Прислушиваться и приглядываться. К Маше. И посылать знаки. И посылать испытания.